Казалось, что смеяться больше, чем смеялись, было уже невозможно, однако это оказалось не так. Хохотали ребята, хохотали вожатые, директор лагеря, медсестра и кастелянша, и даже никогда не улыбающаяся библиотекарша смеялась, промокая платочком бегущие слезы. Наконец, с трудом утихомиренные вожатыми, ребята относительно умолкли — потому что все равно то тут, то там раздавались всплески смеха. Дина вылезла из корыта и, прижимая к груди руки, присела в глубоком поклоне, словно балерина. Марат неподвижно стоял истуканом, вперившись в доски помоста.
— Ну, ребята! Ох, и артисты!.. Я хочу от имени всех зрителей поблагодарить юных артистов за прекрасную комическую сценку! Похлопаем, ребята!.. — Затем директор жестом дирижера прекратил шквал аплодисментов и продолжал: — Вы знаете, ребята, что изобразить смешно и правдиво плохого артиста очень трудно, для этого надо самому быть очень хорошим артистом! А у Марата и Дины это получилось прекрасно! Мы увидели двух бездарных артистов, разыгравших сцену из «Отелло», и это вышло по-настоящему комично! Похлопаем нашим артистам еще раз!
Дина снова застыла в поклоне, а те самые двое в масках затянули занавес с обеих сторон.
— Ты… ты… ты знаешь, кто ты?
— Лягушка, — сказала она торжествующе. Собственно, она имела этим в виду, вспомни, мол, дружок, о лягушке, — а получилось, будто она отвечает на вопрос, кто она.
«Лягушка так лягушка», — весело подумала Дина, отбрасывая портьеру и спрыгивая с помоста. И последнее, что она увидела, оглянувшись, было окаменевшее лицо Марата с прикушенной губой и светлыми дорожками от слез на черном лице.
В ожидании автобусов все собрались на спортивной площадке с сумками и чемоданами. «До следующего года», — подумала Дина с усмешкой, обводя глазами опустевший, какой-то разоренный, как это бывает в минуту отъезда, лагерь.
На лесной дороге появилась вереница автобусов.
Она хотела сесть в другой автобус, но так получилось, совершенно случайно, что они оказались в одном. И даже соседями — через проход. На Марата Дина не взглянула ни разу, но все время — прямо-таки кожей ощущала его присутствие. И что-то саднило и саднило внутри, точно в самом деле была у человека душа, и она сейчас болела. Но поскольку — и Дина прекрасно это знала — души как таковой ни у кого не было, то это, очевидно, побаливал желудок. Или сердце. Или печенка какая-то.
Как в прошлый раз, на площади у сквера собралась толпа родителей. Только тогда они провожали, а теперь, соответственно, встречали. И прошлый раз было жарко, а теперь моросил дождь.
Автобусы подъезжали один за другим.
Сразу началась толкучка. «Будто маленькие», — подумала брюзгливо Дина, глядя, как родители прыгают, машут руками, зовут своих чад и вообще ведут себя неприлично шумно.
Она уже увидела, что отца нет, а под черным отцовским зонтом ее ждут Римма и Лёка, — и у нее сразу испортилось настроение. Лёка радостно смотрела на нее снизу вверх, пошмыгивая носом и переступая ногами в блестящих ярко-красных резиновых сапогах.
«Новые», — отметила Дина.
— А папа простудился, затемпературил немножко, — быстро сказала Римма. — Я его не пустила, ты уж извини…
Она расстегнула сумку и достала сначала свой пестрый зонт, а потом резиновые сапоги, точно такие, как у Лёки, только побольше, разумеется, и протянула Дине.
Они пошли на остановку троллейбуса. Там уже стоял Марат с матерью и младшим братом. Лицо Риммы расплылось в улыбке, но Марат молча глядел сквозь нее, как будто он никогда до этого ее не видел. Римма покраснела и обиженно, словно ребенок, надула губы, но, слава тебе господи, у нее хоть хватило ума промолчать.
Брат Марата был ни капли на него не похож, щекастый и толстый; они с Лёкой, та — уцепившись за Риммин плащ, тот — за материну юбку, сопя и исподлобья разглядывали друг друга. Тарасик оборачивался даже тогда, когда мать тянула его за руку к троллейбусу, — видно, Лёка чем-то его приворожила. Впрочем, Лёка была прехорошенькая, и в младшей группе детсада многие мальчики собирались на ней жениться.
Троллейбус уехал. Это был одиннадцатый маршрут, а им нужен был четвертый. Римма поправила Дине зонт — он завалился набок, и вся голова у Дины намокла — и спросила:
— Хорошо отдохнула?
Дина не ответила, и Римма, обождав немного, занялась другим: вытерла Лёке нос, отсчитала мелочь, поплевав на палец, счистила с чулка грязь, она уже привыкла к тому, что ее вопрос может остаться без ответа.