— Лизавета, дай ножницы! — сказал кто-то из девочек.
И Лизин голос ответил ей:
— Возьми.
Иришка медлила. Она слышала, как по залу бегала Надя, крича: «Спорим, я вас в два счета найду!» Иришке не хотелось уходить, и в то же время ей было неловко — ведь старшие девочки могли заметить ее и подумать, что она подглядывает за ними. «А что, если я войду, — вдруг подумала Иришка. — Вот просто так — возьму и войду. Скажу: «Может, вам помочь? Чтобы было быстрее?» И представила себе, как она заходит и садится возле Лизы. Просит у нее ножницы, передает ей нитки…
— Эти малявки такие смешные, — вдруг услыхала Иришка Лизин голос. Вот сегодня подходит ко мне одна и говорит: «Скажите моей подружке что-нибудь хорошее, а то она очень переживает, что она некрасивая и вообще неспособная, а вам она поверит, она вас любит». Такая девчонка забавная, на хомячка похожа…
— Твоя вздыхательница?
— Да нет, — ответила Лиза погодя. — Эта совсем особая. Может, ты обратила внимание? Худенькая такая, угловатая. Какая-то словно немножко испуганная.
«Это обо мне, обо мне! — колотилось в испуге Иришкино сердце. — Она меня знает, она меня заметила! Запомнила!»
— Там есть неплохие девочки, — сказал чей-то голос. — Одна особенно. Видно, будет красавицей. Глазищи такие огромные, и фигурка точеная.
— Ага. (Иришка опять прислушалась: говорила Лиза.) Но эта моя вздыхательница… это совсем не то. Она… ну, как тебе сказать… Это гадкий утенок! Понимаешь? Уже видно, уже проглядывает что-то, когда она смотрит на меня как-то сбоку, словно лягушонок, и думает, наверное, что я не замечаю…
Дальше Иришка не слушала. Глотая слезы, она побрела через сцену, уже не беспокоясь о том, что ее могут услышать. Это было все. Это был конец. Конец мечтам, конец иллюзиям и самообману, конец любви. С залитым слезами лицом, перепачканная пылью, она вылезла из-под занавеса и предстала перед изумленной Надей.
— Упала? Ушиблась? Больно? — всполошилась Надя, отряхивая Иришкину форму.
Иришка замотала головой, подавив рыдание.
— Пойдем, надоело, — самоотверженно сказала Надя и обняла Иришку за плечи. — Подумаешь, в прятки играть! Не маленькие. Лучше поиграем в настольные игры, да?
— Она сказала знаешь что? — еле выдавила Иришка. — Она сказала — я… я… гадкий утенок!
— Подумаешь! — с наигранной беспечностью сказала Надя, избегая смотреть Иришке в глаза. — Меня вот Витька Корзинкин коровой назвал. Подумаешь, на всех обижаться! Он меня коровой, а я его бегемотом! А ты молчала, да? Ее обзывают, а она молчала! Надо было ее крокодилой назвать. Или мартышкой!
— Кого?! Лизу?! — ужаснулась Иришка.
Надя опешила.
— Подумаешь! — сказала она, но уже менее уверенно. — Красивая она, вот и задается. Но зачем же других обзывать? Скажи, зачем?! — грозно потрясая кулаком перед Иришкиным носом, вопрошала Надя, а Иришка тихо всхлипывала, комкая в руках носовой платок.
Дома, в ее книжном шкафу, стояли книги по занимательной математике, жизнеописания знаменитых людей и оранжевые тома детской энциклопедии, но никогда-никогда не читала ей мама добрых и немного печальных сказок о маленькой девочке, появившейся из тюльпана, о прекрасном ледяном дворце Снежной королевы и о бедном невзрачном утенке, который стал потом белоснежным лебедем.
А день продолжался и нес с собой новые неожиданности. Когда они сидели за обедом, к Иришкиному столу подошла Нина Васильевна и сказала, указывая на Иришку испачканным зеленкой пальцем:
— Пантелеева, замените в «Танце маленьких лебедей» Гавришову. У нее разболелся зуб, она не может. Одеваться за полчаса до начала концерта.
— Поздравляю, — сказала Надя, а Иришка лишь улыбнулась в ответ.
Потом было ожидание. Иришка слонялась по корпусу, не зная, куда себя деть. До начала концерта оставалось еще почти три часа, а время тянулось так медленно! Начало темнеть, и к шести за окнами была сплошная чернота. Во всем чувствовалось приближение праздника: и елочный запах в спальном корпусе, и мерцающие гирлянды на фасаде здания напротив, и полуодетые старшеклассницы, шушукающиеся в гладилке, и Гипотенуза с накрашенными губами, смущенная и похорошевшая, — все это было преддверием праздника, а ожидание его, таинственное и волнующее, было чуть ли не лучше, чем сам праздник.
Елка уже позванивала и серебрилась игрушками. Всюду был праздник, и, когда, пробегая по вестибюлю, Иришка увидела вошедших с улицы, румяных и запыхавшихся маму с папой, она не особенно удивилась, а только радостно рассмеялась, уткнувшись лицом в мокрый, почему-то пахнущий апельсинами мех маминой шубки.