- Лялька! – грохот бодро продираемых сквозь наст копыт, одновременно с окриком, и на землю приземляется что-то здоровое, класса «буйвол обыкновенный», звякает-бренчит кольчугой и оружием.
- Ну, надо же, Дядька Черномор собственной персоной к Бабе Яге пожаловал!
Хрясь! Топор перевешивает, увлекая меня за собой. Застревает в полене намертво. И о том чтобы, подобно деревенским, поднять его вместе с ней, перевернуть, а потом лихо расколоть, речь даже в мыслях не толкаю. Сама упокоиваюсь поперек, горящего огнем, живота на ручке колуна. Потихоньку съезжаю с орудия труда. Не наземь. В осадки.
- Жива… - шепчет.
Ну, как жива? Пыхчу еще. По ощущениям, белая, как прессованные в снежную бабу, снежинки. А он стоит надо мной, бородища в сосульках, сам хмурит под боевым шлемом густые, покрытые инеем, брови. С чего бы это?
- Я ж сперва решил, что ты… того…
- В смысле? - не сразу понимаю я.
- Так кровищи… весь двор забрызган, волчары рядом матерые бродят, как кумушки в базарный день.
- Волков, как ты и сам понимаешь, привлекла кровь. А кровь… - усмехаюсь, предвкушая шутку. – Ну, так это я на охоту ходила. Ты, кстати, любишь лосятину? - он едва не садится рядом со мной. – Прости, что не встречаю с караваем, баньку не топлю. Занята я. Видишь, силушку свою богатырскую тренирую. А ты что хочешь? Проклятье отменить, или порчу на кого навести? – и вопросительно приподнимаю одну бровь, как манерная аристократка из эпохи Ренессанса. Тут еще так не умеют.
- Я тебе сейчас покажу, что хочу, - воевода поднимает меня, как пушинку. Сжимает в объятиях, чуть ребра не слаживает в гармошку. – И что могу.
Этот может. Для его ста двадцати килограмм мышечной массы мой недовес не очень заметен. Спорю, двуручный меч тяжелее. А я, буквально утонув в его могучих руках, даже сквозь металл чувствую себя на своем законном месте. Держал бы он меня вечно! Если и впрямь, хочет.
Но воевода всего лишь перемещает меня на ступеньку и… ему надо часа три на то, чтобы поднять температуру в моем помещении до необходимой шкалы ртутного градусника. До конца зимы. Вот как хотите, но это для меня доказывает гораздо больше всех слов, вместе взятых, и боевых подвигов на поле половых побоищ…
В избе уже жарко, и я хожу по ней в тонкой сорочке, чем доставляю воеводе какое-то особое эстетическое удовольствие.
- К князю повезешь?
- Позже, - значит, приехал… проведать. - У него пока другие заботы, - угу, чтоб этот твой царедержец сам в таких условиях существовал, пока я его ждать буду.
- А тебя не хватятся? Что ты своей Станисла… Златояре-то, потом скажешь?
- Ничего не скажу. Не вернусь я к ней нынче, - скупо бросает он. – Мирослав, по дружбе, вроде как услал меня со службой ратной. Дозор нести на дальнюю заставу. Не то ветер в поле гонять, не то басурман каких. Княгиня с сестрицей думают, что после за благословением к матушке отправлюсь, - это получается, вместо нее, он за разрешением ко мне приехал? – Только не нуждаюсь я ни в чем таком. Да и князь прекрасно знает, что мать моя еще пять лет назад, как померла. Он просто Бажену злить не хочет.
О, ну, наконец-то, союзник! Бесхребетный подкаблучник, правда. Которого, видимо женушка со Златой знатно достали предстоящей свадьбой, раз он стерилизованной бактерией встал на сторону Зла.
- Сколько у нас времени?
- Три дня. Потом я должен тебя доставить к князю. Вроде как на «обратном пути», захватил.
- И три ночи… - задумчиво продолжаю я, не намереваясь сдерживаться. – Надеюсь, после не увижу на пороге твоего сыночка или лапочку-дочку с претензиями.
- Так, это… - он растерян. – Наум… один у меня. Когда вернулись в град, дал, конечно, лишку с Титом в трактире. Убить хотел. Всей дружиной держали, в корыто с холодной водой окунали, чтобы остудить горячую голову. Он отходчивый. Я его и «отходил». Плетей на конюшне лично всыпал. За нападение на воеводу. Он теперь присмирел. Ходит шелковый.
Вот это воспитание! Только, чего взбеленился глупый юнец? Мало того, что ни один вменяемый волхв за меня не «впишется», так еще и я сама ни на что не претендую. Ни на терем, ни на сундуки богатые. Только на тело. Вот за него буду бороться всеми самыми изощренными и немыслимыми методами. Какие его боярской буренке и в страшных грезах не приснятся. Сексом, высокой кулинарией и деланным пофигизмом.