- Лялька… - на периферии сознания, грохочет дорогой бас-профундо, и перед лавкой, где я лежу, опускается на колени воевода. – Что ж ты с собой делаешь?
Я делаю? То есть это моя вина, что умираю в лесном схроне без лекарств и прочих благ цивилизации? Кстати, чего это он объявился? Вроде все, что необходимо, передала через сыночка. Или не все?
Рык воеводы по звериной мощи не уступает дуэту Акеллы и Шерхана. Он грозно вопрошает о чем-то, его молитвами не совсем уже деву… И не как маков цвет по лету, закатно-красную, а бледнющую, словно осенний туманный рассвет. Не добившись ответа, привычно подхватывает меня на руки. Я полуобморочно прислоняюсь к нагрудной пластине и блаженно шепчу:
- Черномор...
- Прости меня, - говорит, и суровые складки у рта не обещают ничего хорошего. – Я должен был раньше приехать.
- Ты должен был меня забыть...
- Тебя забудешь, - из-под полушубка и кольчуги выглядывает моя рубаха и кончик пояса.
Глаза медленно и неумолимо закрываются. Он прикасается губами к моему виску и витиевато материться местным аналогом Велеса или Мордора, не разбираю. Дальнейшего я не помню, но когда, наконец, прихожу в себя, то все еще нахожусь на руках у Северуса.
- Лялька? – и у него страшно обеспокоенный голос.
У меня же голоса нет вовсе. И сил тоже. Сама идти не могу. Так что Черномор под гробовое молчание дружины самолично несет меня на руках весь путь. На капище, где уже слаживают костер. На который я взойду… в день помолвки Марковича. К счастью, не со Златоярой. Тут я своего добилась… И от этого мне сладко, чуть горько и тепло.
Глава одинадцатая.
Вот и идолы. Ну, и рожи же у местных божеств! А в центре столб, обложенный дровами, как индийский погребальный костер. За кругом капища плотное кольцо народа. В первых рядах: смущенный Мирослав с торжествующей Баженой. Тут же злорадствующая Злата, сбитый с толку Наум, растерявший веселость Тит, смурная дружина и… новая невеста, еще не знающая, как правильно к этому относиться. Ну, и горожане, пришедшие за зрелищем.
Предвидя скорый конец, свой саван, я сплела самодельным крючком из пряжи Агапы, унизывая мелким речным жемчугом. Получилось умопомрачительное кружевное платье, в которое иной царевне и на свадьбу не стыдно обрядиться. Так что перед самой поляной, торможу Черномора и велю снять с меня телогрейку. Помирать буду красиво, в погребальном одеянии.
- Северьян Маркович, что происходит? – спрашивает князь, удивленный тем, что воевода исполняет роль ездовой повозки для ведьмы на аутодафе.
Тот демонстрирует мои, просвечивающиеся сквозь кожу, косточки на пальцах рук.
- Она не может ходить, - и спокойно несет к столбу.
Двое жрецов жаждут примотать меня к нему, но Северус, отбирает у одного из волхвов горящий факел, и отгоняет их. Аккуратно придерживая, чтобы я не упала… просто прислоняет. А потом вдруг снимает с себя кольчугу и остается в дареных рубахе и поясе. Гляжу, понравились дары.
- Это, правда? – он спрашивает, и в его голосе такое напряжение… как на трансформаторной подстанции.
«Берегу, Храню, Защищаю» по вороту. Вокруг рукавов «Щит» и «Меч». А понизу совершенно не из этого романа, но мне показалось уместным, «Кто к нам с мечом придет, тот от меча и погибнет». И все это в окружении боевой символики. Но воевода хочет знать, актуально ли то, что на поясе написано. А там вместо васильков-колосков и прочих орнаментальных крестиков, я выплела совершенно невообразимое в этом мире-веке: «Лялька любит Черномора».
Эх, дядька, не понимаешь ты, что я свою любовь, на короткий срок, не просто у смерти выторговала. Я за тебя, родной, сейчас с радостью в Ад проследую... Но меня душит кашель, и ответить настолько пафосно не могу. Так что просто демонстрирую его кольцо от кольчуги, все так же болтающееся на моем пальце.
Вид у Черномора становится торжествующий и какой-то радостный, не совсем подходящий моменту. Он рушится передо мной на одно колено и громко, чтобы слышалось во всех дальних уголках капища, спрашивает:
- Княжна Лялька, ты хоть знаешь, что я тоже люблю тебя?
Бедный мой Черномор, конечно, я все знаю. Ни дня не сомневалась. Потому что видела твои глаза, чувствовала на себе твои руки, была с тобой единым целым. И эти параметры были неизменны от того самого первого раза, когда ты схватил меня за плечо, и до сегодняшнего дня, когда нес, словно я дорогущая китайская ваза династии Цин за восемьдесят миллионов долларов.