Я хриплю и киваю. И тогда богатырь берет меня на руки и сам встает рядом со столбом.
- Ты все слышал, князь? - обращается к Мирославу. - Дозор мой окончен.
- Северьян, как ты можешь??? – в отчаянье вопрошает князь. – Ты же мой побратим. Я тебе жизнью обязан.
- Знаю, княже, - воевода спокоен. – И никогда не требовал уплаты долга. Все что я хотел, это Ляльку, а ты не мог мне ее дать. Но вот мы на капище, перед лицами богов, волхвов, жрецов и людей. И она приняла мою любовь по закону наших предков. И стала моей, - он блаженно улыбается и гордо показывает мое «кольцо». – Сама, - целует мои пальчики.
Чего-чего? Мы женаты?! Я его сейчас убью! Вот как прекращу улыбаться в ответ, словно дурочка. Это называется, хреново не знать чужих законов. Так поцелуешь какую обезьяну, а она на тебя уже права предъявляет. Оденешь, примерить, понравившееся колечко – рабыня.
- Передаю свой меч Науму Северьяновичу. Пусть теперь он послужит тебе, – поворачивается к бледному парню. - Сын, крепко надеюсь на тебя, не посрами род Северусов, служи верно, - далее к новой бывшей невесте. – Прости Беляна, не судьба быть нам вместе, - остальное уже к дружине и толпе. – Прощайте, други ратные и люди добрые… - и бросает факел прямо в сухой хворост.
Толпа ахает, кто-то кричит, но огонь занимается мгновенно, отрезая нас от шокированного народа. Черномор утыкается своим лбом в мой.
- Прости, что все так нелепо заканчивается, Лялька, - еще и извиняется за лучший конец, который мог мне подарить. Но честно, умирать со мной ему совсем не обязательно. Черномор все понимает по моим глазам и категорично отрезает. - Это не обсуждается.
Я усмехаюсь, кашляя от дыма и жесткого бронхита одновременно, выдавливаю:
- Да я уже поняла. И только смерть разлучит нас…
- Не разлучит, - он уверенно целует меня, а я уже не слышу запах гари и паленого волоса. Только бы не борода!
Но что-то грохочет, хрустит. И тут костер разлетается во все стороны…
Глава двенадцатая.
Мирослав мечется по горнице, как укушенный в одно место. Он раздражен, он зол, он в ярости. И все это до такой степени, что набирая в легкие воздуха, чтобы высказать воеводе претензии, с шумом выпускает его обратно, не находя слов. А еще у него перебинтованы руки, как и у большинства дружинников. Он ведь лично, своими княжескими перстами, оттаскивал от нас пылающие поленья.
Наум стоит в полной прострации. Он тоже пострадал, когда откатывал бревна, но долго не может прекратить обнимать отца. Стискивает его, не в силах поверить, что тот цел. И, кажется, наконец-то, парень понимает, не будет меня, батюшка тоже жить не станет. От чего груз вины, у основного исполнителя преступного сговора со Златоярой и Баженой, еще больше.
Его счастье, борода Северуса не пострадала. Есть небольшой ожог где-то на голени, а вот недожаренная «ведьма» отделалась легче всех. Мое погребальное платье лишь слегка закоптилось. Так что я, сжатая лапами Черномора, прижимаю палец к губам, делая знак молчать. Ежели сам не проболтается, или Тит-сообщник, я Марковичу жаловаться на поджог своей избушки не стану. А разузнает воевода, буду ходотайствовать о смягчении наказания. Скажем до ремня по мягкому месту.
Князь, рвет на себе обгоревшие кудри, но, наконец, справляется с эмоциями и рычит:
- Ты хоть понимаешь, чего натворил?! Ежели она изначально была только твоей, какого хрена сразу не сделал все по закону? Почто девицу загубил? И только не надо про сердце, которому нельзя приказывать. Оно находится немного не там.
Наум в смущении идет пятнами. Ему неловко присутствовать при разборе личной жизни отца.
- Не виновен он, князь. Мое упущение. В той стороне, откуда родом, иные законы. Вот и вышло, как вышло, - я виновато улыбаюсь.
Притихшая общественность внимает, все пораженно смотрят на меня. Кажется, никому до этого и в голову не приходило такое простое объяснение. Как же это девица, находясь в трезвом уме и твердой памяти, дозволила воеводе… вольности? Да иноземка она! Вот отсюда и досюда и разность менталитетов, обычаев, обрядов. Вид опять же…