- А ее покамест куда, Северьян Маркович? В каземат? – дурак он, этот дружинник. В условиях антисанитарии, я загнусь раньше, чем увижу решетку.
- На конюшню, - и то хлеб. - Я это, Чудо-Юдо заморское, сейчас от-тогрею!
Бородатый гигант со зверским выражением лица стоит широко, расставив ноги. Со мной в одной руке, и резко, под одобрительный гул воинов, срывает со второй длани зубами свою бронированную варежку. Интересно, насиловать тоже под комментарии своих архаровцев будет?
Обессиленная я и не сопротивляюсь. Все равно не способна отказать стремлению попользовать. И перспектива наличия стожка сена-соломы под спиной, а сверху теплого, заманчиво опытного мужика, пусть на две-три минуты, не пугает совершенно. Подумаешь, перед смертью пощеголяю узорными синяками от кольчуги на ребрах. Хоть что-то новенькое после тошнотворно-больничного существования.
- Лялька, - вряд ли они мои инициалы на кресте погостном начирикают. Скорее растерзанные останки в яму скотного могильника сбросят. Но хоть не сразу забудут.
- Какая еще кукла? – вот же непонятливый… стойкий оловянный дуболом!
- Я – Лялька. Имя такое, - это мама постаралась. Она со мной по жизни, как с куколкой фарфоровой носилась, а этот вон, шмотает, швыряет, как тряпичную.
Бородач не слишком вежливо отпускает мое плечо, и мой полет вниз с полуметровой высоты в мерзлую колею заканчивается пребольнющим ударом пяток оземь. Ноги подгибаются в коленках, и я едва успеваю выставить руки, чтобы не зарыться носом в окаменевшую грязь. Парни смущаются, рдеют, глазки повсеместно-небесные тупят. Потому что больничный мешок взлетает до середины бедер, оголяя бледные ноги и… ну, скажем, спину.
Там совсем все без иллюзий. И не только обнаженная натура в коленно-локтевой позе. Выпирающие позвонки спинным гребнем эффектно подчеркивают крокодиловое шрамирование в стиле «Папуа Новая Гвинея». В нашем мире-то и не такое некоторые на себе носят. А тут, дай Бог, чтобы додумались до ритуальных татуировок.
Дикий спазм сгибает меня пополам. От боли я не могу даже кричать, кусаю губы, и мне некогда разбирать, что там кто-то орет. Воевода подхватывает на руки и несет (спасибо тебе, Господи, за малые милости!) прямехонько в сарай. На солому!
Когда я выныриваю из вечности корчей и разгибаюсь, баюкая прилипший к позвоночнику живот, то уже мокрая, что выкупанная мышь. Посреди туники разрастается пятно сукровицы. Наружные швы разошлись, или еще и пищевод от кишечника отделился?
"Славянские" неандертальцы стоят вокруг хороводом. Мой судья, он же палач, в своем сказочно-бородатом лице как-то меняется. Темнеет. Грозовой тучей нависает с недосягаемой высоты, похлопывая себя по ладоням боевыми перчатками. С такой силой, что придись хоть один удар по мне, кони двину.
- Ты как?
Странный дядя. То голову рубить намеревался, то насиловать, и вдруг о самочувствии справляется. Зато понятно, против воли, силой, брать не собирался. Хотел припугнуть, чтобы не запиралась. Следствие ведут Колобки, мля…
- Как новенькая, - едва отдышавшись, позитивно хриплю я, хотя по ощущениям, умираю.
Глава вторая.
Коленки ободраны, ладошки тоже кровоточат. Но я, не заботясь о стерильности и соблюдении интимных секретов, с опаской приподнимаю больничное одеяние. Кончиками пальцев отклеиваю негодный пластырь.
Края не разошлись. Это плюс. Перевязаться нечем, и «колеса» остались в другом мире. Это минус. А еще один минус появляется с резким порывом ветра, принесенным щупленьким мужичонкой шарлатанского вида. Которому постучать при входе в горницу к даме, видно, не судьба. Значит, лекарь местный пожаловал. Или знахарь. Или кто-то иной «не мужчина» (среднее между планктоном и патологоанатомом) из местного медперсонала. К беспардонности коллег которого, я привыкла за время длительного лечения на земле.
Кстати о мужчинах с копьями и прочих бактериально-вирусных сообществах. Вокруг звенит гробовая тишина. А я так неудобно стою, с задранной по самую грудь, рубашкой. На голом, вышитом аккуратным хирургическим крестиком, теле. Не стриптизерша, скорее, медицинский экспонат, вроде скелета на подставке.