- Дом крепкий, стоит в лесу, и в него не сунутся, побоятся, - усмехается, уже глядя на меня с интересом, как реагирую? – Она местной травницей была. Злые языки говорят, ведьмой, - наивный, запугать какой-то дохлой колдуньей дитя, взращенное на боевиках, триллерах и ужастиках?
- Не пугливая, - буркаю я, все же надеясь, что их покойная Ёжка с упырями, вурдалаками и прочими завсегдатаями местного кладбища не водилась. - А далеко ли ехать? – мне многодневный галопирующий переход точно не потянуть. Пеший, тем более.
- Неделя пути, - опять окидывает меня взглядом. – Устроим в обозной повозке. Пособишь Науму с готовкой. А то от его каши уже тошнит. Не горюй, Лялька, не обидим.
Я отмахиваюсь:
- Все это хорошо, но мне бы одеться в дорогу. А то наряд мой не предназначен для скачек по пересеченной местности в условиях надвигающейся зимы, - демонстрирую голые ноги.
Ко всему вроде бы привыкший, грозный Черномор, багровеет. Выходит из созидательного ступора и, сжимая челюсти, сдергивает с себя плащ с тяжелым меховым подбоем. Закутывает в него и обещает снабдить всем необходимым обмундированием.
- Кстати, почему ты меня так чуднО Черномором кличешь?
Я улыбаюсь его недоумению:
- Может быть, ты и северный мужчина, но у меня язык не поворачивается. В зеркале-то себя видел, чернявый? – в отряде-то у него все мужи, как на подбор, светленькие, а этот… чисто римский орел. Центурион, закамуфлированный под русского богатыря! – Сын Прокуратора.
- Какой есть, - пожимает плечами, закованными в металл, настолько естественно и легко, словно его мамка вместо пеленок с рождения кутала в латы. – Только отец мой не Прокуратор, а Легат Августа пропретор Марк Нонус Северус, - о, почти угадала. Он губернаторский отпрыск. - В честь наместника и окрестили. Мать переложила на местный лад. Так прижился Северьян Маркович. Слыхала, небось?
А маменька там часом, не княжна какая, или, берем выше, царевна? Но служивый завязывает выкапывать корни своей генеалогии. Не поясняя ни про матушку, ни про то, как «римский» отрок оказался среди «славян». В кавычки беру только потому, что по факту тут нет ни, тех ни других. Это совсем иное измерение, со своими местными тараканами и гладиаторами. А Черномор…
- Черномор и есть. Предводитель подводного воинства по сказаниям.
- Не слыхал о таком, - откуда, родимый? Господин-мулат Пушкин свою бессмертную сказку еще не скоро накропает. На другом конце Галактики.
Он кличет лекаря, помочь с перевязкой и спокойно выходит, даже не срываясь на бег. Но по его напряженной спине видно, опасается, а, ну, как я опять примусь прямо при нем заголяться. В своем воображении, я почти вижу, как за его спиной развевается плащ легионера… Смешной.
Врачеватель, оказывается не таким уж и безнадежным, и кое-что смыслит в ранах. Аккуратно бинтует, недоуменно качая чему-то головой. Охреневает, я думаю, от моей красоты хирургической. А на прощание презентует перевязочные средства местного производства и, дай, Бог, ему здоровья, крошечный пузырек с маковым молочком! За что я ему сразу прощаю руки без перчаток.
Любопытно поблескивающий на меня круглыми глазищами, деревенский парнишка приносит одежду. Добротную, крестьянскую, льняную. За что, отчаянно краснея, дико извиняется. Не пристало, мол, барышне-боярышне в самотканых тряпках на людях показываться, но в селе ничего лучше найти невозможно. На мой вопрос, с чего он решил, что я из благородных, отвечает в том духе, что таких тонких косточек и холеных рук у холопок, да селянок не бывает. И не поспоришь. Колхоз я видела лишь в детстве, когда к бабуле ездила на лето. Там в последний раз и огородничала…
Глава третья.
Из-за всех разбирательств с разбойниками и мною, отряд в этот день никуда не выдвигается. Тут на конюшнях и располагается. Я, как и было уговорено варю нехитрую походную снедь. Но, видно, лучше Наума, если смотреть, с каким наслаждением выскребаются миски и облизываются ложки. Умиляюсь и сама приступаю к трапезе.
- И это все? – спрашивает Черномор, заглядывая в чашу, на дне которой плещется малоаппетитная, жиденькая овсянка, разваренная на воде до состояния пятипроцентной жижи. – Неудивительно, что такая худая.
- Мне больше нельзя, - и опять же, как объяснить человеку, который еще пантеону богов с идолами поклоняется, что после года беспрерывной рвоты, надо подстраиваться жить без желудка? Выбираю более краткий путь. – Из-за… ранения.