Воеводу передергивает, он с тоской смотрит на огромный кусок оленины в своей каше. А я… чуть в костер не улетаю. Это какой-то довольный, белозубо-скалящийся и шельмовато-балагурящий, хлопец, чисто Алеша Попович, проходя мимо, вольно хлопает меня по плечу. Тому самому, где уже буйным цветом распускаются синяки от пальцев командира. Дядька Черномор, который обещал, что меня в отряде не обидят, едва успевает поймать на полпути к пламени.
- Аккуратнее, Тит! – гаркает. – Руки-то прибери! - и в наказание посылает парня на подмогу Науму драить котлы.
- Благодарствую, - морщусь, растирая больное место и прижимаясь к Центурионовичу, как к главному защитнику.
Который, негодующе пыхтит. На что воины постарше понимающе хмыкают себе в усы, а молодые пучат глаза. Я фыркаю, отлипаю от могучего воеводы и наливаю себе юшки от борща. Овсянка-то моя… бодро шипит, испаряясь в кострище. Так что принимаю медицински-правильную позу и мужественно хлебаю, борясь с тошнотой.
После ужина солдатики осваивают стожки вповалку. Меня, правда, определяют в отдельное стойло.
- Как ты, Лялька? – бас Черномора, в моем воспаленном наркотой сознании, опускается до эротичного шепота. Он-то всего лишь не желает будить впечатлительных богатырей, которые, при виде командира у девичьего лежбища, еще не то могут подумать. А я-то как дальше жить буду?
- Шикарно, - слабо шучу я и благодарно накрываю широкую ладонь, отчего дядька дергается, и только стальные… допустим, нервы удерживают его на месте.
- Ты… говори, если что надо, - его голос звучит скованно.
Больше всего мне хочется, чтобы он обнял меня и заслонил своей широченной спиной от страшного нового мира, в котором я совершенно не знаю, как жить с недолеченной аденокарциномой. Только вот помочь мой личный Черномор Легионыч, при всем его боевом могуществе, не может.
- Да что ты, воевода-батюшка, я тебе и так очень-очень благодарна. Даже более того, по гроб жизни обязана. Ведь, будь на твоем месте кто другой, казнили бы по-тихому.
- Зря ты так. Никто бы тебя не тронул. Даже то что я вспылил, последствие боя. По стати же видно, что ты княжна заморская, - я едва не давлюсь, а он немного краснеет, наверное, припоминает мою неприкрытую ребристость. – У нас таких девиц, даже в княжеском тереме нет.
Я смеюсь. Так вот в чем дело! Я поразила воображение воеводы своей экзотично-концлагерной составляющей. Развеиваю сомнения:
- Я не княжна, - не то чтобы мне не хочется, но врать не самая лучшая политика. – Я – Лялька, - тяну опешившего Черномора за бороду.
- Ч-что ты… - и, чего совершенно не ожидает служивый, затыкаю нетрадиционным для местных дев способом. Проверяю Черномора Марковича, что он там за своей шерстью смыслит во французских поцелуях… Мне это надо. В конце-концов, когда ты умирающая девственница-перестарок, не до политеса. - Лялька, - сбивается его дыхание после долгого поцелуя.
- Продолжай.
- Я ж поговорить хотел, - бормочет в полубреду.
- Говори, - спускаюсь поцелуями ниже кольчуги, путаясь в завязках на его штанах, чем заставляю удивленно приподнять голову.
- Что ж ты со мной творишь… Ляля? - да милый, ставлю свою голову, тебе еще такого не делали.
Судя по твоей реакции, тутошние дамочки вообще ничего не смыслят. И в навыках им до меня, как черепахам из Зимбабве пешком до Северного Полюса. Я же, дитя современного общества. Маясь на больничной койке, матчасть, пусть и на уровне теории, зубрила по Кама Сутре. Этим трактатом меня соседка по палате посмертно «угостила». Она не выжила. А я пока дышу. И собираюсь попробовать… ВСЁ. Дайте мне только эти морские узлы распутать на комиссарском теле.
Огромные руки, мозолистые от меча, заточенные под смерть, вздергивают меня вверх и нет, не вытряхивают из походного сарафана. Воевода понимает, что это не обязательно в суровых северных условиях. Просто задирает подол до самой шеи.
- Красивая, - выдыхает, проводя своими ручищами по моему телу. Ему там, в походе, часом глаза не выкололи? Да и что он может видеть в темноте?
Груди… у меня нет совсем, и уже не вырастет, ребра пересчитываются, сильно торчат бедренные кости. Но нет, восхищение искреннее. Видимо, у него со вкусом что-то не так, раз ему по-мальчишечьи плоские вешалки нравятся, или же он скрытый гей. Но мне сейчас, верите, без разницы, что за извращенец попался.