И он поспешно сказал, что хотел сказать сначала:
- Я не хотел. Ну это. Про балясину. Ты извини.
Светка пробормотала что-то. А потом подняла на него темные, тоже какие-то овальные глаза, большие, с густыми, как у теленка в детской книжке, ресницами.
- Я не обиделась. Это же лучше. Чем колбасина. Да?
Миха совсем растерялся. Ну да, она толстая, конечно. Получается, Лясина-колбасина.
И вдруг испугался задним числом, что мог бы выкрикнуть и такое. Если дурак.
- Все равно. Извини. Все равно фигня же. Смешное слово. А я тормоз.
- Цветок граната, между прочим, - Светка улыбалась, с лица медленно сходила краска, проявляя мельчайшие, густо рассыпанные конопушки, - я посмотрела потом, в энциклопедии. 'Балясина' в переводе значит - 'цветок граната'. Потому что их точили из дерева со всякими узорами красивыми. И я сразу перестала. Расстраиваться.
Улыбка на пухлом лице потускнела.
- А формой они совсем как я, - пухлые ручки прошлись в воздухе, бросая тень на муравьиную суету, нарисовали нечто овальное.
- И вовсе нет, - благородно соврал Миха.
Помолчали снова, глядя, как муравьи тащат куда-то кусочки листьев, крошки и какие-то длинные семена. Издалека слышались крики, смех, негодующие свистки Эльвиры. Солнце укладывало на траву яркие блики, зажигая в ней желтые одуванчики и делая ярче незнакомые синие цветочки на ворсистых стебельках.
- Мне урок надо. Повторить, - голос девочки звучал скованно, неловко, и Миха снова растерялся.
Встал с корточек, отряхивая колено. Увидел - толпа в красных футболках возвращается, и впереди идет Наташка Легкоступова, которую в младших классах дразнили Ступкой, а с этого вот года повлюблялись в нее всем классом, потому что - самая красивая стала. Маленького роста, тоненькая, как спичка, с аккуратным худым личиком и такими же аккуратными вокруг него каштановыми кудрями. Идет, покачивая узкими бедрами, поправляет завитой локончик на плече. И очень-очень внимательно смотрит на закраину, где кончаются скамьи и сидит Светка Лясина, а рядом стоит, переминаясь, Мишка Балаяш.
Из-за этого ее взгляда Мишка и не сказал, что собирался. Насчет, а давай завтра... ну что-нибудь там хотел, про выходной и субботу.
Хотя, размышлял, возвращаясь на свою верхотуру, даже и не придумал, куда ж они с Лясиной могут пойти. Он даже не знает, где она живет, и с кем. Родители там. Все такое... Как живет.
***
Предметы в серой мороси стали расплываться, обретая размытые, как в уходящем сне очертания. Мишка тряхнул головой, подумав, что от усталости, но понял, скоро придет темнота. Сумерки. И становятся гуще. Шевельнулась мысль о том, что надо бы лучше поискать, куда забиться. Среди камней, накрыться курткой. Глядишь, ночь перекантуется.
Но он свел брови и быстрее заработал пальцами, стараясь думать о другом, более сейчас важном. Ладно, вдруг этот его кривой-косой, но все же типа трап из трех перекладин и одной деревяшки, схваченной петлей посередине (типа якорь, да), выдержит Мишку и поможет перелезть на верхние ступени. Но нужно придумать, как его к этим ступеням прикрепить...
На этот счет мыслей не было. Совсем. Во рту пересохло, он с тоской вспоминал, что в рюкзаке, оставленном на работе, валяется початая бутылка минералки. Так смешно, ковыряется тут мокрый насквозь, а пить охота, сил нет. И снова вернулась мыслишка насчет того, что нужно все бросить, просто отползти под обрыв, скорчиться там за косой плитой ракушняка, щекой на колючем песке, перемешанном с водорослями. Надеясь, что ночью не ударит мороз (обязательно ударит, заверила его голова) и он не умрет дурак-дураком в полукилометре от жилых домов, считай, прямо посреди города. Замерзнет, как замерзают алкаши. То-то обрадуется Ксеня, и Петька тоже, когда приедет на каникулы. Да какие каникулы, вызовут сына раньше. Когда найдут отца под обрывом.
Мысли в голове рвались, перемешивались с воспоминаниями, и все почему-то были о той школьной весне и о Светке Лясиной, с которой Миха Баха все-таки погулял несколько раз и в гостях у нее был, и много болтали - обо всем. С ней было интересно, да. И не то, что она много знала, или была какая-то совсем особенная. Но почему-то Михе было с ней удивительно хорошо.
Продолжая думать о том апреле, переходящем в торжествующе яркий май, Мишка развязал узел на капюшоне, скинул его с головы, поежился, когда по ушам сыпануло ледяным дождиком. И стал, шевеля губами, вытаскивать из дырки длинный крепкий шнурок, которым когда-то заменил порванный и все ленился обрезать длинный лишний хвост, просто заправляя его под воротник куртки.
***
В самом начале мая Светка позвонила ему домой, сама. Это было странно и Миха удивился. До сих пор они разок в неделю вместе шли из школы, причем он словно случайно встречал ее уже далеко за парком и за остановкой, полной орущих младшеклассников. Шли медленно, болтали про всякое, смеялись. Когда говорил, она очень внимательно слушала. Так же, как на уроках, когда нужно заработать хорошую оценку. Поднимала пухлую руку, наворачивала на палец конец толстой черной косы. Губы приоткрывались, а темные глаза устремлялись вперед, как будто повторяла про себя, заучивая. Миха терялся, казалось ему сразу - нужно каждое слово проверить, а то запомнит о нем всякую ерунду.