Но потом Светка улыбалась и говорила что-то такое, неожиданное и смешное. Или странное. И вместе смеялись.
Додому не провожал. На перекрестке останавливались, Миха, чуть помешкав, первым говорил, ну что, пока? Светка кивала, отпускала косу и, улыбнувшись, уходила за поворот тихой улочки, уставленной белыми и голубыми частными домами. А он шел наискосок, делая крюк, чтоб выйти на дорогу, ведущую домой.
А тут - позвонила. Помявшись, попросила помочь. Миха удивился и обрадовался. Согласился, конечно.
- Куличи, - сказала Светка, а за ее смущенным голосом лаяла собака и слышался скандальный младенческий рев, - ну, паски. Мы с мамой ходили на Всенощную, а сейчас она не может, из-за Витюшки. Мне не с кем. Она говорит, если с девочками пойдешь, то пущу. Чтоб не одна.
В Мишкиной современной семье куличи, конечно, покупали обязательно, и яйца красили, и сам он деятельное участие принимал в этом, изводя в детстве все запасы гуашевых красок, из-за чего кухня, и посуда, руки и щеки всех, кто к праздничным яичкам допускался, украшены были плохо смываемыми радужными пятнами. Но все это было такой же игрой, как воздушные шарики и флажки к другим праздникам. В церковь не ходили никогда и никаких бесед о Боге не вели.
Ему стало неловко и одновременно интересно. Как будто Светка звала его в какие-то приключения. И он согласился.
Сейчас, в наползающей, еще разреженной темноте, очень ярко вспомнил не то, как шли по ночному городу, и он тащил хрустящий тяжелый пакет с куличами и десятком яиц, и не то, как полукругом стояли у городской церкви люди, растрепав на плиточной мостовой такие же пакеты, являющие ночному воздуху крепкие глазурованные верхушки и цветные пятнышки яичек. И не густой бас батюшки, который медленно пошел вдоль толпы, размахивая мокрой кистью, с которой на лицо и губы Михи упали теплые капли.
В мозглом сумраке, полном серой воды и порывов злого ветра, теплым ярким пятном стояла картинка: овальное личико, само словно крапчатое яичко, склонилось над тонкой свечкой, тихий огонек просвечивает ладони с сомкнутыми и чуть согнутыми в оберегающем жесте пальцами. Полупрозрачные алые пальцы, теплые блики в темных глазах.
Когда шли обратно, свет был примерно таким, как сейчас, думал Мишка, дергая узел, которым привязал шнурок к свободному хвосту каната и выворачивая из кармана тяжелую связку ключей. Осторожный утренний свет, еще до солнца, почти еще темнота, но она - уходит. Правда, сейчас все наоборот. Она пришла и становится гуще. Но от воспоминания о задумчивом лице и ладонях вокруг свечи, ему стало не так тоскливо, и чувство, что он опоздает, что с остатками света все кончится, потеряет смысл, исчезло.
Шнурок привязался, как надо, и Мишка, в некоторой даже рассеянности, не давая себе остановиться, промедлить, потому что время размышлений прошло, нужно вот просто брать и делать, сгреб свое изделие, собирая деревяшки охапкой, повесил на плечо, которое болело. И подергав плечами, проверяя, не соскользнет ли на локоть, поднялся, чтобы, качаясь и хромая, сделать пару шагов к подножию лестницы.
- Попытка номер два, - прокомментировал, выпрямляясь и ухватывая саднящими пальцами колючий край ступеньки у себя перед лицом. Поставил ушибленную ногу на самую нижнюю, - аккуратнее, Баха, спокойнее! Ты в тайге. На тыщу кэмэ одни... волки, да. И пихты всякие. Никто не придет, Баха.
'Никто?' удивился мысленный голос с насмешкой. 'Никто?'
***
По пути домой Миха молчал, набираясь решимости. Потом все же спросил:
- Слушай. А ты, что ли, правда? Ну, веришь там. В Бога.
- Верю, - улыбнулась Светка, шагая рядом, а между ними качался пакет, который снова оттягивал Михину руку.
Он не нашелся, что сказать. Нет, ну понятно, церковь там, многие ходят, молятся. И красиво, золоченое все, свечки горят. Хор поет. Да еще эта Всенощная, то есть, на всю ночь можно завеяться. Мама тоже всегда отпускала старшую сестру с подружками, и они вечером долго торчали в комнате у зеркала, красили ресницы и смеялись, как будто на танцы собираются. Но верить? Чтоб по-серьезному?