– Ты в порядке?
Я была настолько ошеломлена его реакцией на кучку наших идиотов, что просто кивнула. А Валентин, удовлетворенный моей реакцией, неторопливо пошел в кабинет.
Я не стала дожидаться, пока Шмелёв и компания окончательно придут в себя, поэтому тоже схватила рюкзак и трость и поспешила в кабинет. Когда я разместилась на своем месте, Валентин вдруг посмотрел на меня. А я – на него.
Он смотрел на меня спокойно, как будто изучал. А я в свою очередь пользовалась моментом, чтобы изучить его лицо, в которое за десять лет учебы почему-то ни разу не пыталась вглядеться. Оказывается, у него в глазах были золотистые искорки. В сочетании со светло-голубым оттенком радужки смотрелось очень мило.
– Инга! – кто-то слегка потряс меня за локоть. – Титова! Да Титова, блин! Прием!
Очнувшись от мыслей о золотистых искорках в глазах Валентина, я повернулась вправо, к своему соседу по парте. Коля Лукьянчиков таращился на меня во все свои глаза какого-то неопределенного светлого оттенка. Когда наши взгляды наконец встретились, он расплылся в улыбке:
– Это правда, что Шершнев Шмеля Заболоцким осадил?
Мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять смысл его слов. В конце концов, я кивнула. Коля засиял:
– Офигеть! Ну дает Валёк!
Краем глаза я заметила, что Валентин словно сжался, а его щека немного покраснела. Краешком губ я улыбнулась, а сама снова принялась размышлять о том, какой подарок от Тайного Санты может порадовать Валентина.
Глава 5. Валентин
“... Она нахмурилась. Ее губы поджались так, словно она увидела что-то отвратительное, а фиалковые глаза будто были готовы прогреметь громом…”
Я уставился на то, что формулировал последние минут пятнадцать. Помотав головой, я все-таки стер всю фразу и принялся печатать заново.
“... Темные и густые брови Эллы сдвинулись к переносице. Губы поджались, а глаза приобрели сиреневый оттенок, словно прямо в них собиралась гроза ее гнева…”
Внезапно неподалеку раздалось покашливание, и я резко хлопнул крышкой ноутбука. Обернувшись на источник звука, я заметил нахмуренные кустистые брови моего отца, за которыми были заметны льдисто-голубые глаза. Едва наши взгляды перекрестились, скрещенные на груди отцовские руки повисли по бокам, а губы расползлись в насмешливой улыбке.
– Опять ерундой занимаешься?
Я молчал, лишь хмуро смотрел на отца, который неспешно приближался ко мне. Если он театр считал ерундой, то сочинение историй – тем более. Пока что мне удавалось успешно скрывать еще одно свое увлечение от родителей, одноклассников и даже коллег по театру.
Я не хотел, чтобы кто-то знал, что помимо игры в театре я еще и пытаюсь написать книгу. Мне и так доставалось из-за якобы не мужских увлечений. Не хватало еще, чтобы меня стебали из-за желания написать историю, полную чувств и моих сокровенных мыслей.
Кроме того, были в моем романе некоторые моменты, которые я очень не хотел, чтобы кто-то из моих знакомых прочитал. Не только потому что они не слишком соответствуют моему возрасту, но и потому что они для меня равносильны эксгибиционизму. Эмоциональному, конечно, но тем не менее. Не хотелось бы, чтобы меня критиковали из-за того, что я думаю и как. А моя семья именно так и сделает, если узнает о моем творчестве.
Когда папа оказался совсем рядом, я поднял голову и снова вперился глазами в насмешливое лицо моего дорогого родителя. Отец же бросил ленивый взгляд на ноутбук и небрежно произнес:
– Лучше бы уроки сделал.
– Сделаю, – жестко ответил я и поднялся, чтобы наши взгляды были на одном уровне. Папа приподнял брови:
– Сдела-Ю?
– Сделаю, – подтвердил я немного мягче, но по-прежнему не сводя колкого взгляда с его глаз – практически таких же, как у меня.
На уроках биологии нам рассказывали, что карие глаза – доминантный признак. У моей мамы были именно такие, однако отцовские гены явно оказались сильнее. Ведь от мамы мне достался всего лишь разрез глаз, а оттенок я получил от отца, в роду у которого были глаза всех оттенков голубого – от самого светлого, почти прозрачного до глубокого темно-синего, словно вечернее платье.