– Нет, я уверена, что добрых дел ещё много – надо только походить да порасспрашивать людей.
Февраль снова хмурится, и она читает в его глазах так же ясно, как в маминых книжках с картинками: «Мне, королевичу, сыну Зимы, идти к простым людям?» Однако он ничего не говорит – лишь коротко кивает и исчезает так же внезапно, как и появился, оставив Марысю дрожать неизвестно от чего и зябко кутаться в свой платок.
На следующее утро королевич Февраль исчезает из дворца. Старшие братья шутят на его счёт: «Опять пошёл ёлки в лесу ломать», «Решил дать вихрям да буранам разгуляться», матери-Зимы нет дома – умчалась в повозке, запряжённой бурыми медведями, по каким-то своим делам. Одна Марыся тревожится, глядя в затянутое морозными узорами окно, отчаянно пытается найти слова молитвы, но, как назло, не может вспомнить ни одной, – да и нужны ли молитвы тому, кто и умереть-то не может?
По крайней мере, Марысе очень хочется в это верить.
***
Она сидит на скамье и старательно, стежок к стежку, вышивает узор на тонком белом платке, подаренном ей Зимой, – с тех пор, как пропал Февраль, других дел во дворце у Марыси всё равно нет. «Этот платок – для Баси, младшей сестрёнки», – приговаривает Марыся, стараясь не думать о Феврале и о том, что совсем скоро ей придётся покинуть ледяной дворец. Странно, но сейчас, когда час расставания близок, он совсем не кажется ей холодным и пустым. И всё же, когда эхо от хлопнувшей двери раскатывается по коридорам и залам, Марыся вздрагивает. Поднимает глаза, вскрикнув, роняет своё шитьё и слетает вниз по ледяным ступенькам – не оступиться бы, не упасть!
Перед ней стоит Февраль – живой и почти здоровый, вот только лоб его рассечён и сочится кровью – капают красные капли на новый охотничий кафтан, подаренный матерью-Зимой, на яловые сапоги до колен. Подлетает Марыся к Февралю, протягивает руки, чтобы обнять – и отшатывается: кафтан-то весь в крови, уже засохшей.
– Ты ранен? – голос дрожит, а сердце так и бьётся, зайчиком прыгает в груди.
– Немного. Это, – кивает он на кафтан, – не моя кровь.
– А чья же? – Марыся, едва придя в себя, ведёт Февраля к скамье, усаживает, платком недовышитым перевязывает лоб.
– Лихорадки... – он и сейчас отвечает скупо, словно через силу выцеживая слова. – Повадилась зелёная бестия из болота детей душить да кровь их сосать, вот я и отправил её в трясину на веки вечные. Острым кинжалом проткнул, а болото льдом затянул.
– Ты убил Лихорадку? – Марыся совсем рядом, наклонилась, смотрит прямо на него глазами своими синими, а волосы у неё золотистые, в две косы заплетённые, и светятся, точно лучи солнца...
– Убил... – не сразу отвечает Февраль.
– Но ведь ты ранен, – Марыся хлопочет возле него, кусает губы, бледнеет. – Значит, и она тебя могла... Как же так? Я думала, ты бессмертный...
– А я не знаю, какой я – бессмертный или смертный, – криво усмехается Февраль.
– Что же твоя мать скажет? Это я виновата – я ведь всё придумала, я тебя искать добрых дел отправила, – бормочет Марыся, а лицо её становится всё упрямей. – Нет, уйду я отсюда, уйду! Я чуть тебя не погубила!
– Успокойся! – Февраль встряхивает её за плечо, да видно сильнее нужного – Марыся испуганно отступает. – Мать только обрадуется – скажет, сын настоящим мужчиной стал, как и старшие... Героем, как из твоих сказок, – а голос дрожит, и непонятно, чего в нём больше – насмешки ядовитой или тоски неизбывной. И так Марысе становится жалко Февраля, что хочется кинуться на шею, обнять, согреть – да только нельзя, и она всего лишь перевязывает ему рану на голове – осторожно, едва касаясь, стараясь не причинить боли.
***
В одном Февраль всё-таки прав – Зима, узнав о подвиге младшего сына, не злится, а, напротив, радуется, призывает к себе Марысю и сулит ей награду, какую та пожелает – за то, что сыновей её, хулиганов и задир, к добрым делам приучила. Стоит Марыся посреди сокровищницы, слепит ей глаза блеск алмазов, хрусталя да серебра, и впору бы радоваться – скоро вернётся она домой, обнимет мать, братьев, сестёр, высыплет из передника честно заработанное богатство, и заживут они по-новому... а только плакать хочется, и глаза вовсе не от блеска щиплет. Ходит Марыся по гладкому полу как неживая, собирает алмазы да серебряные слитки, а взгляд вниз опущен. Зима и королевичи тут же, да только не замечает никто Марысиной печали, думают – она от радости сама не своя.
Долог путь из владений Зимы, да некому проводить Марысю. Стоит она на самой границе, и платок расшитый сползает с плеч, обнажает солнечные косы, а Февраль стоит рядом и дотронуться до них не смеет.
– Скажи, – спрашивает Марыся, – сможем ли мы с тобой увидеться?