Я-оно схватилось с табурета, схватило себя за ухо, подскочило к окну и начало вылизывать мираже-стекло; вторая рука дергалась в суставах словно взбесившийся поливальный шланг, размахивая растопыренными пальцами во все стороны; левая нога пинала правую; при всем этом я-оно со стоном мяукало и вращало глазами.
Елена отшатнулась.
— С ума сошли.
— Это… это… это сейчас ваше чувство, — просопело я-оно между литаниями и стонами, — но вот что чувствую я?
— Грязь на языке. Успокойтесь, пан Бенедикт, что за глупости, еще тетю разбудите.
Я-оно отклеилось от стекла, сплюнуло в банку с краской, поправило сюртук. Панна Мукляновичувна вытирала руки.
— А в чем вы меня пытаетесь, собственно, убедить? Что этот черный ток выворачивает мозги наизнанку?
— А панна Елена уже и не помнит? Что вы чувствовали? Как себя вели? Кем были?
Девушка пожала плечами.
— Имеются и другие способы выйти за рамки себя. Например, спиртное.
— Несчастный эрзац. Спиртное меняет одну тюрьму на другую. Мороз на Мороз. — Подошло к ней. Вы уже закончили?
Она замялась.
— Я же говорила, что не покажу…
— Ну я же прошуууу…
Заглянуло через мольберт.
Мазня ужаснейшая.
— Боже, как похоже!
Елена засветилась радостью.
— Пан Бенедикт и вправду так считает?
— Два глаза, два уха, даже нос виден.
Елена швырнула кисть в угол.
— А потому что вы все время крутитесь и вертитесь, и руками размахиваете! Как ни гляну, каждый раз по-другому — так как же мне хорошо нарисовать?
— А как рисуют фантастические сцены, совершенно выдуманные?
После того уселось в салоне, за высоким столом из сандалового дерева. У прислуги в воскресенье был выходной, так что панна Мукляновичувна сама принесла самовар и сервиз, не позволив себе помочь. Из колониальных складов в соседнем доме у нее были коробки самых разных чаев: зеленых, красных и черных; к тому же — пряных китайских смесей, носящих короткие, странные названия, звучащие вдвойне экзотически, когда их выговаривала сама панна Елена. По комнатам разошелся запах травяного чая, можно было практически видеть эту цветную струю, снующую в воздухе над коврами, комодами, оттоманками, голландскими печами, буфетами и жардиньерками, над похрапывающей теткой Уршулей. Тетка очнулась на мгновение, причмокнула и по плотнее завернулась в шаль, чтобы тут же опять заснуть.
Сосульки за окном сияли голубизной.
На подоконнике, рядом с русскими переводами приключенческих романов Майн-Рида, лежало несколько толстых книг: русско-итальянские словари, итальянская грамматика, антологии итальянской поэзии. Панна Мукляновичувна получила их от Порфирия Поченгло, думала начать учить итальянский язык, «чтобы убить время». Недавно в Иркутске открыл свой филиал Всемирный Институт Иностранных Языков для Дам и Господ — The Berlitz School. — Язык — словно вода! — восхищалась Елена, при этом открывала том на первом попавшемся месте и прочитывала несколько предложений без малейшего понимания их смысла. — Как он течет, как пенится, как исходит пузырьками, как волнуется!
Запачканный сарафан она не переодела, только помыла руки. Теперь ножом с костяной рукояткой резала хлеб с черемшой, намазывала княженикой.
— Настаящая хазяйка!
— Пан Порфирий перед воскресной службой рассказывал, как вы его уговаривали жениться на мне.
Я-оно подавилось.
— Нет. То есть… Не так. Может, он… — отхлебнуло чаю. — Я же… выеду… или… что там с отцом… не знаю, как там со мной будет. Так что… чтобы поступить честно…
— Это значит, как?
— Прошу прощения, не гневайтесь.
— Да что вы все со своими прощениями…!
— Говоря по правде, мне вообще уже не следовало к вам заходить.
Задумавшись, Елена слизывала с пальцев смородиновое варенье.
— Но… пан Бенек, почему же так? — тихо спросила она.
Я-оно тоже снизило голос.
— Сейчас вы снова спрашиваете меня о вещах, для которых нет слов.
Она со свистом втянула воздух.
— Вы влюбились, в этом нет ничего постыдного. — Она поискала над столом мою руку; через секунду нерешительности стиснуло пальцы на холодной ладони девушки. Большой палец переместился от запястья по линии кости, к меленьким косточкам на пальцах. Здесь пульсировала в ритм ударов сердца панны Елены жилка под кожей. Остановило большой палец на этой жилке. Наивысшая и наиболее сложная форма откровенности тела…