Когда бойцы вытащили тяжелое мокрое тело на твердый бережок, Петров осторожно плюнул в сторону и согласился:
— Да, он бы тут наблевал бы нам, как мой сменщик после своей первой получки…
— А что — отравился чем? — поинтересовался, походя Семёнов, прикидывая, как сподручнее будет стянуть одежку с трупа.
— Ершом угостился, а сам зеленый, только после фабрично–заводского, фабзаяц одно слово, вот и развезло. Гляди- ка пистоль есть — и небрезгливый Петров начал расстегивать глянцевито блестящую, набухшую водой кобуру. Семёнов покосился на него, но ничего не сказал, укладывая аккуратно местами подмокшее шелковое полотно парашюта, дивясь на роскошную дорогую тонкую и легкую ткань и на отличные веревки строп. Вот в хозяйстве бы пригодилось и то и другое — и рубашки и платья бы отменные пошить можно было бы, и сносу б не было, а уж крепкая веревка для крестьянина — первеющее дело, всегда пригодится. Семёнов из дома никуда без веревки не выходил. Без веревки и ножика.
— Невезуха — огорченно цыкнул ртом Петров и кинул пистолет в траву.
— Что такое? — спросил его Семёнов.
— Гнутый. Ни взвести, ни обойму вынуть. Не пистоль, а стоп–машина. Ну да понятно. Хорошо землячка обо что‑то приложило — стал, как мешок с костями и вон ноги переломаны…
Ноги у покойника и впрямь лежали так, словно в них добавилось еще несколько суставов. Но это‑то еще ладно, вот то, что половина лица была снесена напрочь, и потому скалился мертвец жутковатой улыбочкой, действовало на нервы сильнее.
— Прямо как Габайдуллина распотрошило — сказал Петров и стал расстегивать хитрые лямки от парашюта.
— Габайдуллина — взрывом — заметил Семёнов.
— Так и этот тоже под взрыв попал, наверное.
— Белье снимать не будем?
— Обойдется… правнучек… Ты б его послушал, обормота. Носки оставим?
— Оставим. А слушать… Не хочу я его слушать. Мне он полезного ничего не расскажет. А кто там наверху кого подсидел — мне это знать ни к чему. Здоровее буду.
— Ишь ты какой. Умный — иронично — уважительно протянул токарь.
— А люди везде одинаковы. У нас так три председателя колхоза поменялись — все друг на друга в район письма писали. А сядет новый на стул председательский — на него пишут — немного путано пояснил Семёнов, но Петров все понял, кивнул.
— Интересно — каково оно — носить шелковые портянки? — спросил, помолчав Петров.
— Не знаю — отозвался Семёнов, вспомнив, что бабушка рассказывала, когда сказки, то в сказках этих как раз сказочные цари все носили именно шелковые портянки. Для Семёнова с детства это было символом сказочного богатства, впрочем, для бабушки видно тоже.
Петров примерился и, достав полученный по наследству ножик, стал кромсать парашют.
— Ты что, сдурел? Это же военное имущество! — испугался Семёнов.
— Не трусь и не боись — правнучек‑то хоть и чушь всякую нес, а вот про то, что сюда мы вернемся еще нескоро — не то через год, а может и через три, это точно помнит. На войне и год‑то много. Ты‑то зачем это полотнище из болота выволок? Тут наших интендантов нет. Небось намылился на сало обменять, а? — пояснил свои действия Петров.
— А хоть бы и так — буркнул Семёнов — ты что‑то против сала имеешь?
— Ты что, никак нет, ничего против сала не имею, всегда «за» причем обеими руками — дурашливо изобразил крайний испуг горожанин, задрав вверх обе лапы.
— Ладно тебе балаганить, нехорошо это при покойном‑то — осуждающе заметил деревенский.
— Ему уже все равно. Как — обратно в воду спихнем? Или все же похороним?
— Похороним. Нет?
— Отчего ж не похоронить хорошего человека. Давай начинай, я подменю.
Рыть получилось недолго — вода была совсем близко и ямка вышла неглубокой, на дне сразу стала наливаться лужица, сочилась водичка и с боков ямки. Нехорошо, конечно, что лег старшина опять в воду, но по сравнению с очень многими, погибшими в эти окаянные дни, даже это погребение выглядело почти по — человечески. Петров удивил — поднял брошенный пистолет — действительно сильно погнутый, заметно было простым глазом — и аккуратно положил мертвецу на грудь. Накрыли разбитое лицо лопухом и засыпали неизвестного парня, от которого остались только парашют, казенное обмундирование, ботинки, ремень с кобурой да горстка мокрых бумажек — пять червонцев, два билета в театр на довоенное еще воскресенье да какие‑то справки, на которых все написанное размылось, и было нечитаемым. На минутку Семёнов задумался — ему хотелось положить кожаную шапку летную на могилу, но решил этого не делать — и шапка была нужна живым, и мертвому эта почесть была без толку. По — быстрому простирнули вещички. Старательно обнюхали. Нет, ничем не пахло, кроме болота.