Книжки Васька так и понёс под мышкой. Штаны у него сползали с круглого живота, и он их то и дело подтягивал. Вместе с ним мы зашли за Ванькой Сербияном. Он уже завтракал, и мы его ждали недолго. Втроём мы зашли за Колькой Столыпиным. У них лишь растапливалась печь. Изба была полная дыма. Мать Колькина, Домна, сидела на лавке и дула в печь, разводила огонь.
— Коль, ай, уж пора? — спросила она.
— А я тебе не говорил? — загугнявил Колька. — А ты всё — полежим, да полежим.
— В избе-то темно. А потом первый день зачем рано туда идти. Ай, вас там учить кто станет?
— Дай хлеба, — потребовал Колька.
— Картошка сварится. Ребята обождут.
— Да, ждать кто-то будет. Она у тебя до обеда не закипит..
— Лёнь, а ты и позавтракал уже? — спросила Домна.
— Все уже позавтракали, — ответил я.
— А чем же тебя мать кормила-то?
— Всем кормила. — Мне не хотелось с ней разговаривать. В такой день и она не встала пораньше протопить печку и сварить Кольке еду.
Я собрал свою команду раньше даже Мишки, довёл её до дома и отправился за сумкой.
— Идёте уже? — спросила мать.
— Да, — ответил я. — Больших ребят ещё нет. Мы вперёд пойдём.
— Ну, трогайтесь. В дороге и в школе — чтобы без баловства, — наказала мать. — Еды я тебе в сумку положила. Там с Мишкой рядком присядете да поедите, когда время дадут. Я тебе мало положила, а ему побольше. Твоя доля будет у него.
— Мам, а Колька Столыпин совсем не завтракал, — сказал я.
— Как совсем не завтракал? — спросила мать.
— А Домночка печку не раздула. У неё нарублены свежие ракитки на дрова — и не горят.
— Ах, лодырь она разлодырь. Сейчас любую щепочку подбирай на дороге, она как порох вспыхнет. Да разве ж голодному малому ученье на ум пойдёт.
Мать открыла печку, взяла четвертушку газеты и положила еды. Я обрадовался, что Столыпин тоже пойдёт не голодным, не надо будет его подкармливать по дороге и в школе. Мать вышла вместе со мной, наказала:
— Идите учитесь, да дружно чтобы. В чужой деревне не баловаться, чтоб жалоб на вас не было. Вон большие ребята сколько проходили — никто слова не сказал о них. И вы будьте такими же.
Мать осмотрела всех, покачала головой. Столыпин с Сербияном шли босиком. У Столыпина не было ни букваря, ни тетрадей. Он шёл, словно к доброму дедушке в гости.
— И что ж это ваши матери не сшили вам по тапочкам-то? — проговорила мать. — Шить-то их: кусок суконки да на подметку что — за вечер и тапочки готовы. В тенёчке они избаловались сидеть, в тенёчке.
— А нам ещё не холодно, — сказал Столыпин.
— Вы на люди идёте, — ответила мать, — нечего надеть — ноги помыть стоило бы.
— Они не отмываются, — ответил Столыпин. — Я их лопухами вечером тёр — они всё такие.
— Кнута на вас нет.
В школу нас сошлось много. Большие ребята уже знали всех, кроме первоклашек, ходили хозяевами. Мы таскались за ними следом, но они нас отшили, один за одним куда-то исчезли, а вскоре появились с яблоками.
— Ешьте быстро, чтобы не видел учитель, — сказал мне брат, — огрызки в крапиву побросайте.
Я догадался, где побывали ребята, но последовать их примеру мы не могли.
В школу нас не пустили до звонка. Учитель, Алексей Сидорович, вышел и подозвал моего брата. Он ввёл его в школу. Потом Мишка появился на крыльце с колокольчиком, прокричал:
— Слушать объявление! Строиться всем по классам на улице.
Яростно зазвонил колокольчик. Ребята засуетились, разобрались по классам, но не все: первоклашки пристраивались к своим старшим ребятам. Их выводили и ставили всех вместе в один строй. Алексей Сидорович вышел с журналом и тетрадью и стал читать фамилии старших, а потом, по тетради, младших учеников. Явились все. Учитель поздравил нас с началом учебы, старшеклассников с продолжением. К нему подошёл молодой парень, и Алексей Сидорович представил его нам:
— Это Сергей Ильич. С сегодняшего дня он будет учить первый и третий классы. Размещаться эти классы будут в первом помещении. Второй и четвёртый буду учить я в большой половине школы. Сейчас второй и четвёртый классы проходят за свои парты и тихо занимают места…
Наш учитель остался с нами. Мне он не понравился с первого взгляда. Я пожалел, что меня не будет учить Алексей Сидорович, которого я знал давно: он учил мою мать, брата и был добрым. Мне казалось, что Сергей Ильич смотрел на нас зло, будто мы навязались в нахлебники.