Мы прошли по канаве, набрали сушняку, у сада свернули на луг, прошли мимо провальных ям (их образовали подземные воды) и вышли на второй склон луга к костру. Маленькие уписывали картошку. У каждого была своя кучка испечённой. У меня потекли слюнки, так аппетитно они объедались, были все в саже и земле. Шурка Беленький дал мне из своей доли среднюю картофелину. Лёнька позволил выбрать любую. Я быстро наелся. Большие ребята разрыли золу, отобрали спёкшуюся картошку, добавили сырой и развели большой огонь.
Скоро все мы стали похожи на чертенят, только что рожек не было. Мы ели картофелину за картофелиной, оставляли и для старших, чтобы нас не прогнали от костра.
Вечером дома мы пили только молоко. И так каждый день, пока не кончалось картофельное поле. Потом, когда нападала тоска о печённой в костре картошке, мы набирали своей, уходили в лес или сад, где уже не было яблок, пустовал шалаш сторожа, разводили огонь и пекли картошку.
Колька Столыпин, наевшись в первый день печёной картошки, в школу на следующий день не пошёл. Я перестал бегать за ребятами, ждал их дома: они проходили мимо нас. Его с нами не было.
— Не пошёл, — сказал Васька. — У него голова заболела.
Учитель спросил у меня, почему нет в классе Машкова, это Кольки Столыпина. Я ответил учителю:
— Я не заходил за ним. Васька заходил. Он знает.
Васька встал и принялся рассказывать:
— Мы, это. Зашли к ним, это. У них дыму! Он на печке, а голова висит внизу. Я сказал, это…
— Ты сказал не «это», — перебил Сергей Ильич Ваську. — Отвечай, что ты ему сказал.
— Я сказал ему, это…
Учитель ударил линейкой по столу.
— Я ему, это, — повторил Васька.
В третьем классе засмеялись, захихикали и мы с Колькой Грихиным. Сергей Ильич прошёлся с линейкой перед третьим классом, вернулся к нам:
— Так что ты ему сказал?
— Это, — Васька почесал за ухом и замолчал.
— А он тебе что ответил? — покраснев от гнева, спросил учитель.
— А он мне ответил, это…
— А он тебе ответил, это? — Сергей Ильич улыбнулся. За его улыбкой взорвался смехом весь третий класс и засмеялись мы.
Рассмешил Васька и моих соседок. Они были взрослее нас, и смеялись так громко, что покрывали наш смех.
В перемену Ваську разозлили, всё приставали к нему с «это». Он подрался с Алёшкой Никоноровым из Глотова, победил его, и больше к нему не лезли. Меня Колька Грихин в большую перемену позвал к себе домой. Он хотел наскоро схватить кусок мяса с хлебом, но его мать посадила нас обедать. Из-за этого мы опоздали на урок.
У школы никого не было, стояла тишина. У двери в класс потолкались, кому входить первому. Колька растворил дверь и вошёл. Я направился за ним следом. В классе, увидев нас, все замерли. Мы сели на свои места и стали озираться, что это все на нас так пристально смотрят, будто впервые видят.
— Грихин и Леонов, встаньте, — сказал Сергей Ильич.
Мы встали. Я посмотрел на соседа. Оказалось, что он чуть-чуть повыше меня.
— Вы почему опоздали? — спросил учитель, держа в руках линейку.
— Мы, это, — сказал Колька.
— Прекратить! — закричал Сергей Ильич и затопал ногами. — В угол! На весь день в угол!
Мы перешли в угол, встали рядом. Некоторые сияли от удовольствия, что мы, хорошие ученики, стоим в углу, а они — плохие — сидят за партами. Я исподлобья смотрел на них, увидал их в лицо каждого впервые. Показались они мне похожими на поросят. Я дёрнул Кольку за рукав, когда Сергей Ильич занимался с третьим классом, сказал ему. Колька показал ребятам хрюшку, придавив пальцем нос и тихонько хрюкнул. Машка Хромова грохнула, и Сергей Ильич разом оказался у наших парт:
— Хромова, в чём дело?
— А он хрюкает, — ответила Машка.
— Кто «он» хрюкал?
— А он, с коноплюхами какой. Стоял, стоял и хрюкнул.
— Садитесь на места, — сказал нам Сергей Ильич. — Дома расскажете родителям о своих проступках. Поняли?
— Поняли, — дружно ответили мы и сели за стол.
— Леонов, ты вечером зайдёшь к Машкову и узнаешь про «это», — Сергей Ильич улыбнулся. — Узнаешь, почему он не был в школе, скажешь завтра мне.
— А я знаю, почему он не пошёл, — сказал я. — Васька говорил, у Кольки голова заболела.
— Васька говорил тебе всё же? — спросил учитель. — А чего же ты, Васька, кроме «этого» ничего мне не сказал?
— Я, это, — принялся оправдываться Васька…