— Не везёт, вихорь её возьми, — применял он в таком случае второе своё изречение, за которые его так и звали дед Вихорь или дед Падер.
Что такое вихорь, мы знали, а падер так и осталось загадкой.
Подваливало снегу, заносило лёд на пруду, портило его оттепелями — коньки забрасывались, делались лыжи. Опять занятия на многие дни, а потом походы на катание на самые крутые горы к Гайку и за Макеечкиным рвом. Глубоким становился снег — и наступала пора катания на скамейках. Тут опять требовалось мастерство и выдумка.
Мишка делал разные скамейки, но к этой зиме мы припасли с ним для этого изделия рассоху, сломанную часть от сохи. Осенью на картофельном поле я нашёл деревягу, приволок к костру. Бросить её в огонь Мишка не дал.
— Эта штука нам пригодится, — сказал он. — Зимой мы на ней ещё покатаемся.
На эту широкую деревягу с загибом, как у лыжи, надевались железные сошники. Бросили её, потому что один сошник отломился.
Делал скамейку Мишка. Я помогал ему: держал, когда он пилил и строгал, подавал инструмент, палки, доски. В рассохе брат продолбил четыре отверстия, вставил в них ножки, сверху насадил доску-сиденье — и скамейка была готова.
— Наморозим лёд — будем кататься, — обрадовал меня Мишка, когда плотницкие работы были завершены, и дал самое важное поручение: — Иди к корове и смотри, когда она нашлёпает нам лепёх. Сразу кричи мне. Я уроки сделаю, сменю тебя.
Я отправился в хлев на дежурство. На нижней, катальной части скамейки надо было намораживать лёд. Намораживание делалось из снега: доска поддонная обливалась водой, посыпалась ровным слоем снега, и снег пропитывался водой, трамбовался, схватывался морозом; потом намораживался второй слой, третий и так до нужной толщины. Но снеговой лёд скоро раскалывался, отбивался от дерева и не пользовался у нас успехом. Лучшим материалом был коровяк. Здесь работа велась таким же образом, только вместо снега брался тёплый коровий навоз.
Работа мне досталась не совсем приятная. В хлеву было темно и скучно, а скоро сказался и мороз, полез под шубу, в лапти. Я ждал, когда корова соизволит нашлёпать нам свой материал. Дежурил я где светлее, потому что побаивался домового. Я много раз слышал, что в каждом хлеву живёт невидимое существо, заботящееся о скотине — домовой. Шумнёт что-либо на сене — у меня по телу озноб: «Домовой!» Потревожатся куры на насесте — опять он же, ему неймётся. Мне представляется домовой маленьким, толстеньким человечком, стареньким уже, волосатым, чёрным, потому что чёрный не виден в темноте. Мишка, чтобы задобрить корову и скорее получить от неё материал, сбросил ей с сеновала сена. Она ест сено и смотрит на меня. Мне кажется, что домовой может обидеться на меня, что я мешаю корове есть сено. Я стою и слушаю, задумавшись о домовом, — вдруг как подпрыгну да крикну. Кто-то мягкий, как мне показалось даже через онучи, прошёл мимо моих ног. Смотрю, а это наша кошка лащится о мои ноги. На мой крик Мишка выбежал, спросил:
— Готово?
— Нету.
— А что кричал?
— Кот чей-то забрался, — соврал я.
— Коровушка, ты давай, давай. Зря я тебе сена набросал? Давай, милая, а то вечер уже, Лёнька замёрз.
— Миш, погреться мне можно? — спрашиваю я.
— Погрейся, только не долго, а то прозеваем. Мороз крепкий, сразу схватится.
Я вхожу в тёплую избу, сажусь на лавку, не раздеваясь. На столе Мишкины учебники, тетради. Мне тоже надо подержать в руках букварь, написать слова, решить примеры, но важнее скамейка. Долго греться нельзя, можно прозевать, выхожу снова в хлев, боясь домового ещё больше, потому что в углах хлева стало ещё темнее.
На улице воробьиное попискивание. Они разлетаются по своим норкам в соломенных крышах на ночлег. Мне жалко воробьёв. Холодно им. Залетали бы в дом. Разве их не пустили бы переночевать в тепле? И никто их не тронул бы. В сенях скрипнула дверь. Мать вынесла корове помои.
— О, а кто ж ей сена-то дал? — удивилась она. — Напоить прежде надо, а потом корм давать.
— Нам нужен коровяк, — сказал я. — Мы её кормим.
— А ты и ждёшь тут это добро? Иди в избу, замёрз.
— Я грелся.
— Иди. Я доить сейчас выйду, крикну вам, если она раздобрится.