На бегу обдумал план действия. Побить Канурова мог только Груша. С него и начну. А он, как иголка, вытянет остальных.
Я, как вихрь, ворвался в общежитие, содрал в коридоре с вешалки безрукавки, все пять, и с ворохом желтого груза вошел в комнату, где было множество наших. Сидели, уткнувшись в телевизор, и даже не обернулись, когда я вошел. По телику гоняли «Красных дьяволят». Но множество мне и не нужно было. Мне нужен был один Груша, ходивший со мной к трамвайщикам. Почему Груша, а никто другой? Потому что другие ходившие могли и не участвовать в драке. Но чтобы драка обошлась без Груши…
Он настырно маячил впереди всех. «Застишь», — шпыняли его. Но Груша не уходил. Ему всегда хотелось быть как можно ближе к месту происшествия.
Мой вид, когда я поманил его, испугал Грушу, и он вышел в коридор. Я не дал ему опомниться:
— Митя в беде… Скорей… Ты на Канурова с кем ходил?
Он, решив, что мне все известно, сразу сдался и назвал еще троих.
— Они здесь? — тревожась, спросил я: вдруг нет, вдруг дома. Сколько времени пройдет, пока за ними сбегаешь… А я, полагаясь на авось, обещал уложиться в двадцать минут.
— Здесь, — сказал Груша, и у меня отлегло от сердца.
— Да, — спохватился я, — а пятый? С вами был пятый, кто?
Груша странно засмеялся:
— Пятый?
— Не тяни, — напал я, — нет времени.
— Люба, — страдая, проворчал Груша. Чувствовалось, нехотя проговорил.
Я удивился: Люба Вачнадзе? Уж не шутит ли он, этот увалень Груша? Девушка, лупцующая парней?.. Хотя нет, там был «аист». Люба этот «аист» и есть. В группе она голенастей всех: высокая, стройная… Но чтобы она, длинноногая, не догнала Митю?.. Быть того не могло. Значит, не хотела догнать. Почему? Догадаться нетрудно, но сейчас не это главное. Сейчас надо как можно скорей всей «желтой» командой лететь в училище.
Мы вызвали их всех и велели напялить безрукавки.
— Надо, беда, — сказал я, и они, помня о вчерашнем, подчинились беспрекословно.
Мы бежали гуськом, и лужицы, подернутые ледком после утренней оттепели,, похрустывали у нас под башмаками, как ржаные хлебцы. Я бегу первым и знаю, о чем думает бегущий позади меня Груша. О том, с каким удовольствием вторично проучит Канурова, коль в первый раз наука не пошла ему впрок. Другие просто бегут и ни о чем не догадываются.
Скорей, скорей, скорей… Двадцать минут, в которые я обещал уложиться, на исходе. Мы, как ветер, влетаем в училище, на втором дыхании возносимся на верхний этаж и, дыша, как загнанные лошади, вваливаемся в комитет комсомола. Дядя Шура и секретарь Зина остолбенели. Груша, пошарив по комнате и не найдя ни Канурова, ни Мити, с презрением останавливает взор на мне: предатель! Мне не по себе, но я не сдаюсь, знаю, минута-другая, и взор у Груши потеплеет. Перевожу дыхание и представляю ввалившихся.
— Вот, — говорю, — данные!
— Вижу, — хмурится дядя Шура. — Вид — бэу, цвет — желтый…
Ах, вот он о чем, об уликах! Заблуждаетесь, товарищ командир народной дружины, перед вами не правонарушители, а совсем наоборот…
— Смирно! — ору я своим, беру под козырек и рапортую изумленному дяде Шуре:
— Докладывает старший патрульной группы Леонид Братишка. Сегодня вечером компания хулиганов пыталась избить воспитанника нашего училища Дмитрия Перышкина. О происшествии стало известно патрульным моей группы, которые… — я застенчиво потупился, — которые, применив допустимые меры воздействия, разогнали хулиганов и спасли учащегося Дмитрия Перышкина…
— Допустимые, говоришь? По-твоему, синяки и шишки — допустимые меры воздействия? И потом, почему разогнали, а не задержали? Это казаки в старину разгоняли…
— Знаю, — сказал я. — Не задержали по тактическим соображениям. Чтобы не знали, кто мы…
Секретарь Зина закраснелась, как светофор. И, вся красная, с возмущением напустилась на меня: по каким таким тактическим соображениям? Начитались Дюма, романтики-«монтекристы», спрятались под маски… А надо было по-комсомольски, в открытую, за ушко…
На «ушке» она задохнулась, а мне показалось, забыла продолжение.
— На солнышко! — подкинул я и тут же за подсказку был наказан сердитым взглядом.
— Не на солнышко, а на комсомольское собрание! — припечатала Зина.
Дядя Шура, слушая, ухмылялся, не одобряя вроде бы секретаря. Но так ли это? Оказалось, что так. Кинув нам «вольно», обратился к Зине:
— «Романтики», — говоришь, — «монтекристы»… Скажи просто: дети!