Вера тяжело вздохнула.
— В Свердловске Костя на улице испугался прохожего, ты бы видел, какая истерика с ним была! — Верины глаза блеснули влагой. — Я его еле-еле успокоила.
Вера сейчас делилась пережитыми невзгодами со своим мужчиной, защитником, который, хоть и являлся заключенным, в ее глазах был самым родным и, может быть, самым сильным. И не только в эту минуту…
— А почему он испугался? Он что-то говорил?
— Он мне только потом объяснил, на другой день. Говорил, что этот дядя злой, что он мучает людей и убивает… Неужели он все это чувствует?..
— Не знаю…
— Но кто должен знать?! — в отчаянии воскликнула Вера. — Ты только представь, насколько тяжело ему будет жить, чувствуя боль всех, кто рядом!.. И гадость всех сволочей…
Лешка вдруг подумал, а как воспримет сын его самого, Лешку, когда узнает, что и он, Лешка, убивал людей, что и он, Лешка, мучил других, и у него, у Лешки, нет достойного объяснения своим поступкам. Как объяснить, что он больше не мог видеть небо из-за колючей проволоки, ходить под прицелом автомата, тем более, что не чувствовал за собой вины… Он не мог. И он бежал. А когда его пытались задержать, убивал. Сейчас, только сейчас, он понял, что у тех, кто его ловил, оставались точно такие же дети, как его Костя, такие же любимые женщины, как Вера, любящие ничуть не меньше, чем она, и у этих женщин после всего пережитого рядом с губами появлялась и оставалась навсегда такая же горькая складка…
Жизнь мы получили от силы, гораздо более мощной, чем мы сами, и мы не имеем права лишать этой жизни других! Но все это Лешка понял только сейчас. И как ему объяснить все это сыну?..
«А может, это кара, отпущенная мне Богом за то, что так жил?.. — вдруг подумал Лешка и испугался. — Ведь говорят, что за поступки родителей отвечают дети… Но при чем здесь он?!»
Не мог согласиться Лешка на то, чтобы за грехи Лешки Ковалева по прозвищу Студент отвечал Костя. Не мог!.. Но что делать?..
Когда Вера, по настоянию Лешки, выпила пару рюмок и немного поела, настроение у нее улучшилось. Она вместе с Костей с удовольствием слушала сказку, рассказанную Лешкой, разрешила сыну взять в постель кота и даже спела ему колыбельную. Наконец Костя уснул.
Сынишка крепко спал, приоткрыв рот и показывая ровные белые зубы, а Лешка расстелил на полу матрас, расправил простыни и поставил рядом с подушкой бутылку.
— А они? — Вера показала на телекамеру.
— Эй, охрана! — крикнул Лешка телекамере, но, оглянувшись на спящего Костю, перешел на шепот. — Если кто будет подглядывать, на другой день на глазу чирий вскочит, понятно? — он смотрел прямо в темный зрачок объектива. — И болеть будет ровно три месяца! А если при этом худое будете думать, то вообще ослепнете!
Вера прыснула смешком и, зажав рот рукой, захохотала, посматривая на спящего сына.
Они пили коньяк, целовались, шептали друг другу какие-то тихие слова, снова целовались, наслаждаясь нежной силой любящих тел, теплотой того трудно передаваемого прикосновения, когда женская грудь касается мужской, прелестью всех неповторимых изгибов их жарких тел, упиваясь страстью любви. И не было в эту минуту людей счастливей! Они не замечали ни телекамер, ни толстых стен, ни колючей проволоки за окном. Они — любили…
Каверзнев остановился перед телекамерой и нажал на кнопку рядом с входом. Загудел замок, и дверь распахнулась. Каверзнев вошел в коридор и остановился перед следующей такой же массивной дверью. Отсюда один коридор вел во двор и в тюрьму, а второй — в помещение охраны.
От пульта поднялся старший смены, открыл рот, собираясь докладывать, но подполковник успокаивающе махнул рукой.
— Что это у тебя? — спросил Каверзнев, показывая на здоровенный желвак, закрывающий глаз.
Один из офицеров хихикнул, а старший лейтенант покраснел и отвел глаза.
— Эк тебя разнесло… — посочувствовал Каверзнев. — Простыл, что ли?
Лейтенант в своем углу весело рассмеялся. Старший показал ему кулак.
— В десять часов приедут люди! — предупредил Каверзнев. — Они начнут переоборудовать вторую комнату.
— Зачем? — спросил старший. — Новая система сигнализации?
— Нет. Жене Ковалева разрешили жить здесь.
— И она согласилась? — удивился старший.
Лейтенант хмыкнул.
— Ты же согласился, чтобы у тебя глаз зарос… — сказал он. — И не спорил…
Каверзнев с недоумением посмотрел на веселого лейтенанта, но переспрашивать не стал.
— А с завтрашнего дня с той стороны здания начнут сооружать пристройку, — проинформировал Каверзнев.
— А это зачем?