— Не-е-т… — слабыми, ставшими чужими губами прошептал врач, но повторить совсем короткое слово не смог.
— Спать, — твердо сказал Ковалев. — Спать! — резко повторил он.
Шенгелая обмяк. Его руки упали на колени, плечи обвисли, и все тело расслабилось. Глаза врача медленно закрылись.
Ковалев прислушался, но из коридора не доносилось ни звука.
— Что за прибор вшит мне в грудь? — спросил Ковалев. — Отвечай!
— Нельзя… Это государственная тайна… — медленно, как будто язык не слушался его, заговорил врач. — За разглашение можно потерять работу… Потом суд… Спрячут в дурдом…
Угасающими остатками воли Шенгелая пытался направить свой мозг на непрерывную смену возникающих в голове образов, чтобы вот так, непрерывно меняя тему, не ответить на вопросы, задаваемые Ковалевым. Нужно было настроить мозг на обрывочность и хаотичность мыслей, как бред шизофреника, чтобы не дать себе сосредоточиться, но было поздно…
— Открой глаза! — командовал Ковалев. — Смотри на меня!
Шенгелая не сопротивлялся, он просто не мог этого сделать…
— Если ты не начнешь отвечать, то через секунду у тебя откажет сердце! И ты умрешь!
— Там мина…
— У меня, в груди?!
— Да…
— Что за мина?
— Химическая… По периметру здания стоят датчики… Они работают в постоянном режиме… — врач отвечал медленно. — Если вы пересечете радиолуч, то произойдет включение взрывателя и в сердечную сумку попадет порция яда…
— А как меня перевозили?
— Тогда систему отключали, и начальник охраны вез с собой переносной генератор…
— Каверзнев?..
— Да.
— Надо бы тебя вообще лишить памяти и оставить таким, каким был тот мужик после аварии… — с ненавистью выговорил Ковалев. — Ты знаешь, где Костя?
— Да… В больнице… В Японии…
Ковалев встал со стула и подошел к столику с инструментами. Он откинул салфетку, посмотрел на блестящие хирургические инструменты, приготовленные на случай осложнений, и повернулся к Черному.
— Ты когда в последний раз оперировал? — спросил он.
— В институте… На практике… Десять лет назад…
— Сейчас ты мне разрежешь грудную клетку и вытащишь этот прибор. Если во время операции ты сделаешь хоть одно неверное движение, ты умрешь! Умрешь сразу. У тебя сердце остановится одновременно с моим. Ты все понял?
Глаза врача были пустыми. Из них исчезла властность, пропала уверенность, сопровождавшая каждое слово, каждое движение этого человека. В его глазах были только безволие и страх.
— Начинай.
Ковалев плотнее уселся на табурет рядом с неподвижным телом на каталке и через голову снял рубаху.
— Стой! — сказал он, когда врач приблизился к нему со шприцем в руке. — Это что?
— Новокаин. Обезболивающее…
— Ладно, давай! И делай побыстрее..
Врач ввел иглу прямо над красным шрамом, опоясывающим Лешку.
Лешка держал под грудью салфетки, быстро пропитывавшиеся кровью, а Черный, низко склонившись, шарил рукой в кровавой ране. Ковалев заскрипел зубами, не в силах сдержать боль, и врач выпрямился, сжимая двумя пальцами коробочку, обросшую беловатыми наростами. Пластмассовая коробка, безобидная на вид, чуть меньше спичечной…
— Вот она, — сказал Черный.
— Зашивай! — из последних сил удерживая слабеющее сознание, скомандовал Ковалев. — И вколи мне что-то возбуждающее! Кофеин, морфий!..
Врач сделал укол, взял в руку кривую иглу с шелковой нитью, проткнул кожу у раны.
Через несколько минут Лешка промокнул салфеткой кровь рядом с повязкой, отодвинулся от каталки и с облегчением посмотрел вокруг. На полу лежали грязные салфетки и темнели капли крови.
— Подойди сюда, — сказал Ковалев. — Наклонись ко мне.
Черный склонился к его лицу.
— Сейчас ты соберешь все использованные салфетки в какой-нибудь мешок и вытрешь кровь, после чего положишь мусор в свой портфель и вынесешь за пределы тюрьмы. Как только ты выкинешь салфетки в мусорный контейнер, пройдешь сто метров и забудешь все, что сегодня произошло. Ты забудешь это навсегда, а если когда-либо вспомнишь, то в ту же секунду у тебя случится инфаркт! Ты много раз это видел, так что хорошо понимаешь последствия. Ты умрешь, если не выполнишь моего приказа! Ты понял меня?