— А где он?
— Был в Париже…
— А туда можно добраться?
— Вот если бы у тебя хоть какие-то документы были…
— Есть! — Ковалев достал паспорт. — Вот!
Наташа раскрыла твердые корочки, посмотрела на фотографию, на Лешкино лицо и скривилась.
— Загнил «совок» совсем, — сказала она. — Это ж надо! Чтобы наши оперы пропустили через границу с такой ксивой?! Да что они там, все спились?!
Лешка достал бумажник и высыпал на сиденье все, что там было. Наташа отделила пачку денег, среди которых были и доллары, и марки, откинув в сторону два пластмассовых прямоугольника.
— А это что? — спросил Лешка.
— Кредитные карточки. Тебе они ни к чему, ты же кода не знаешь?
— Нет, конечно!..
— Слушай, а ты не убил его? — Наташа смотрела на фотографию, выпавшую из бумажника, на которой мужчина обнимал женщину перед красивым двухэтажным домом.
— Нет. Он жив и здоров.
— Крутой ты парень! — сказала Наташа, быстро пересчитывая деньги. — Ну что ж, поехали?
— Куда?
— В Париж! Ты же хотел в Японию? А я знаю дорогу только через Париж.
Ковалев подумал и кивнул, соглашаясь. Сдаваться полиции не хотелось. Все равно они бы потратили кучу времени на проверку истории, случившейся с ним, а ждать было нельзя. Он не мог ждать у моря погоды, он хотел действовать.
Наташа включила зажигание, и автомобиль рванулся с места.
Ковалев смотрел на расстилающуюся перед ним дорогу и думал о том, что опять он едет в неизвестность, без четкого плана действий, зная, что против него настроен целый мир, что опять его ловят, но не чувствовал тоски безнадежности, быть может, потому, что сейчас, впервые за много лет беспутной жизни, он рисковал ради благой цели. Он ехал ради того, за что стоило рискнуть чем угодно, а своей жизнью — и подавно. Он опять был готов драться, получать удары и наносить сам, твердо зная, что защищает не только свою жизнь, но и жизнь своего ребенка, а даже кошка, маленький зверек, зажатый в угол собакой, бросается на своего врага и чаще всего — побеждает. Он сейчас гораздо опаснее кошки, и он знал это, но и его враги были гораздо страшнее собаки, даже бешеной…
Германию они проехали всего за несколько часов.
— Эй, Ганс! — услышал Лешка и очнулся.
Машина стояла на обочине, а Наташа смотрела на него.
— Это ты мне?
— А кому? Должна же я тебя как-то называть, тем более, что забыла твое имя.
— Меня зовут Алексей.
— Я тебя буду Гансом называть, как в паспорте, ладно? Скоро граница. Пограничники не всегда останавливают машины, но если остановят, что будем делать?
— Тогда я сам справлюсь.
— Как? Взятку дашь?
— А что, здесь тоже берут?
— Где теперь не берут… Но не у всякого!
— А ты давала?
— Я другое давала. И никто не отказывался! Так как поступим?
— Я же сказал, если остановят, я сам поговорю.
— Так ты же ни слова по-французски не знаешь!..
— Ничего, поймут…
— Смотри… Поехали?
— Давай.
Наташа неожиданно для Ковалева широко перекрестилась, подмигнула ему и тронула машину.
— Ты не гони… — посоветовал Лешка. — Там такие же менты, хоть и французы, а менты страсть как не любят быстрых!
— Не учи ученого!.. — огрызнулась Наташа и добавила газу.
Лешка откинулся на спинку сиденья и мысленно сосредоточился на тех, кто стоял на страже границы.
«В машине едут люди, каждый день пересекающие границу, — мысленно говорил он, пытаясь передать пограничникам образ знакомого автомобиля, много раз проезжавшего мимо поста, в котором ездит начальство, водившее дружбу с начальством пограничников, способным испортить им настроение. — Их не нужно останавливать! Нельзя проверять, они могут обидеться и пожаловаться!..»
Неизвестно, Лешкино ли внушение подействовало на пограничников или им самим было лень выходить из будки у дороги, но они с Наташей пересекли границу, даже не заметив шлагбаума.
— Ну, Ганс, ты в рубашке родился! — радостно сказала Наташа, увидев у дороги вывеску с надписью на французском. — Или кто-то за тебя Бога горячо молит!
Лешка вдруг вспомнил, что он давно не пробовал связаться с Костей. Он откинул голову на подголовник сиденья и закрыл глаза.
«Костя! — позвал он. — Малыш! Отзовись, если слышишь папу!.. Костик!..»
Мальчик, сидевший в кресле, весь опутанный проводами, открыл глаза, посмотрел на двух японцев в белых халатах, склонившихся к экранам, перевел взгляд на мать, скучавшую у окна в ожидании окончания процедуры, отвернулся от яркого света лампы, падавшего прямо на его лицо, и снова закрыл глаза.