— Еще есть вопросы?
— Когда выезжать? — спросил блондин.
— Сегодня! Через два часа. Желаю удачи.
Офицеры встали.
— Я уполномочен заявить, — торжественно произнес генерал, — что особо отличившиеся в операции будут представлены к правительственным наградам. Все свободны, Каверзневу остаться.
Когда дверь кабинета закрылась, генерал присел рядом с Каверзневым.
— Ты был прав, Алексей… — тихо сказал он.
Каверзнев промолчал.
— Твой рапорт я сдал заместителю председателя комитета.
Каверзнев смотрел на усталого генерала, потерявшего кисть руки в бою, и подполковника давила жалость и злость одновременно. Этот боевой генерал никогда не был трусом, он был честным человеком, и, воюя в чужой стране, он искренне верил, что дерется за правое дело, что своими подвигами, заслуженно отмеченными правительством, он помогает светлому будущему своей страны. Но генерал за время службы разучился думать над тем, что видел собственными глазами, думать и делать выводы. Он не замечал, что его организация, стоявшая на страже завоеваний коммунистов, давно уже охраняет не правду, впрочем, она никогда и не делала этого, а бережет личный покой нескольких старых подлых сволочей. Генерал не видел, а может, и не хотел видеть, что его сотрудники поднимаются по служебной лестнице, умея улыбаться и шаркать ножкой, а не благодаря отличной службе и грамотному раскрытию тяжелых преступлений. Он знал, но молчал, когда увольняли коллегу только за то, что он посмел легонько тряхнуть секретаря партии, жившего на укрепленной даче совсем как предводитель татарского тумена в завоеванной стране и бравшего в захваченном улусе все, на что только упадет его нечистый взгляд. И он, генерал, сам помогал покорять эту страну и народ.
— Ну, чего ты молчишь? — спросил генерал.
— А что говорить…
— Как только выловим Ковалева, я подам в отставку.
— Мы его не поймаем…
— Значит, убьем!
— И он не отдаст нам сына…
— Возьмем!!! — грохнул генерал на весь кабинет. — Это что за пораженческие настроения, подполковник?!
Каверзнев с уже не скрываемой жалостью и презрением смотрел на своего шефа. Генерал не понимал, что если бы тому же Ковалеву, как и всей стране, предоставить чуть более сносные условия, дать немножко свободы, позволить жить не по команде, а так, как они хотят, то Ковалев бы работал сутками, точно так же научил бы работать и сына, и, может быть, его Вера, слишком рано уставшая женщина, родила бы еще пятерых уникумов… Генерал этого не понимал и, похоже, не был способен понять.
— Мне пора идти…
Генерал как будто сник. Он опустил голову.
— Идите…
Лешка повесил куртку на вешалку в купе и решил наконец-то побриться. Как только поезд отошел от вокзала, он взял полотенце, бритву и тюбик с мыльной пастой, подаренный ему Максом, и вышел из купе. В туалете Лешка выдавил из тюбика мыльную массу прямо на щеку и тщательно растер, чтобы мыло лучше впиталось в кожу и было легче брить заросший подбородок. Он протянул руку к крану над раковиной, но ничего похожего на вентиль, открывающий воду, не обнаружил. Кожу на щеках и подбородке уже стягивало, мыло щипало нос, и Лешке хотелось чихать, а он никак не мог найти устройство, включающее воду.
Кран торчал над раковиной, нахально чернея дыркой, но ни кнопки, ни какой-нибудь пипочки, на которую можно нажать, чтобы из крана полилась вода, не было. Лешка обследовал шкаф над раковиной, умудрившись открыть его без ключа, осмотрел ящик под раковиной и стены вокруг умывальника на полметра в стороны, но вентиля, кнопки или чего-то похожего не нашел, хоть стреляйся!.. Проведя в муках полчаса, увидев в зеркало, что на лице от мыла образовались какие-то струпья, Лешка со злостью плюнул на пол и, матеря самыми последними словами тех, кто придумал такой красивый на вид вагон, забыв снабдить его понятными указателями, вышел из туалета.
У дверей стояла седая женщина, она с подозрением посмотрела на Лешку, осторожно заглянула в пустой туалет, словно там мог оказаться другой мужчина или еще что-то похуже, а обнаружив, что туалет свободен, быстро нырнула за дверь.
— Что с тобой? — спросила Наташа, увидев Лешкино лицо.