— Это из-за мусора, — вздохнул Аркадий Иваныч и кисло добавил: — Сказала, мол, что с неё хватит, и в Новом году она всё начнёт по-новому, а я пущай со своим мусором в обнимку слушаю по телевизору бой курантов и речь президента.
Не, дело не может быть только в мусоре. Мусор, верно, был последней каплей, переполнившей чашу терпения Верочки, которой Аркаша, должно быть, опостылел как однообразная работа или растущие нормы выработки. Вот и не выдержала душа рутины. А может и она ему страсть как надоела, не спроста же он по пьяни к Вале кадриться, пылесос старый. Вслух я свои размышления, разумеется, не высказала.
Мы с сочувствующим видом пристроились на стульях рядом с «группой поддержки».
— Она всегда была такой, — изливал душу Аркадий Иваныч, — такой домашней, надёжной, пекла пирожки, вязала носочки, солила на зиму огурцы, я никогда не думал, что она может оставить меня. Вот так. Из-за мусора.
Все сострадательно закивали.
И вдруг: «Ува-ха-ха!». Прямо рядом со мной, на столе появилась клякса, я резво ударила по ней кулаком, клякса растворилась, звук исчез. Но кляксу никто кроме меня не заметил и все с неодобрением смотрели на меня, а Аркадий Иваныч так с особенно обиженно-возмущённым выражением.
— Это у меня звонок на телефоне, — пояснила я, озвучив первое, что пришло в голову.
Виталик хмыкнул, Лиля укоризненно покачала головой, Аркадий Иваныч тяжело вздохнул.
В помещение, где проводились общие собрания мы вошли удручённо-подавленными и расселись на свободные места вокруг длинного стола, в изголовье которого восседал Георгий Митрофанович.
Кроме нашего отдела за столом также расположился отдел верстальщиков – две грузные женщины с хмурыми серьёзными лицами, похожие друг на друга как сёстры близнецы, технический отдел, представленный одним человеком – бородатым мужчиной в полосатом пуловере и отдел маркетинга и рекламы, в который входили две девушки – рыженькая и тёмненькая с мелкими кучеряшками.
— Спасибо, что пришли на это последнее в этом году коллегиальное собрание, — заговорил начальник, поднявшись со стула.
Георгия Митрофановича слегка штормило. Верно, начал отмечать. А после рюмочки он, как известно, превращался в унылого философа. Вот и сейчас, его расфокусированный взгляд был полон вселенской грусти.
— Как водится, подведём итоги уходящего года, — заговорил дядя Жора. —Рейтинги журнала падают, затраты растут, прибыль снижается. И вот скажите, что мы будем делать если издательство прикроют, а персонал турнут под пятую точку? А ведь во всём виноваты вы сами.
Повисла тишина.
— Вы, — Георгий Митрофанович направил указательный палец на работников нашего отдела, на всех по очереди, — неинтересно пишете. Вы, — он указал перстом на девушек из отдела по маркетингу и рекламе, — плохо продаёте. Вы, — он развернулся к верстальщицам, те окатили его угрюмо-грозным взглядом. — А вот вы – молодцы.
Дядя Жора вышел из-за стола и начал прохаживаться взад-вперёд. Резко остановился, покачал головой, тяжело вздохнул и продолжил изливать на работников свои тягости:
— Люди больше не покупают газет и журналов. Им достаточно сделать запрос в поисковике, и они получат всё что захотят. Зачем тратить деньги на издание, когда довольно сказать: «Слушай, Алиса, расскажи последние светские сплетни», «Слушай, Алиса, продиктуй рецепт имбирного рецепта», «Слушай, Алиса, прочитай гороскоп на сегодня». Наше время закончилось. Мы больше не в удел.
Дядя Жора замолк. Воцарилась гнетущая тишина. И вдруг прямо рядом со мной раздалось клятое «Ува-ха-ха!», а на столе начала расползаться клякса. Я подскочила и ударила по ней кулаком. Мужчина из технического вздрогнул. Все уставились на меня. Надо было как-то выкручиваться.
— Нет! — воскликнула я. — Наше время не закончится пока хоть одному человеку будут нужны результаты наших усилий. Тому, кто с нетерпением ждёт нового выпуска и бежит к ларьку за свежим изданием, чтобы потом усесться в своё уютное кресло и погрузиться в уютный мир на тридцати двух страницах, мир, который создаём мы.
Дядя Жора медленно приблизился ко мне, его глаза увлажнились, он обхватил меня и прижал к себе. От его крепких объятий чуть было не хрустнули косточки. Наконец Георгий Митрофанович ослабил хватку и вернулся на своё место у изголовья стола, а я медленно опустилась на свой стул.