Темная госпожа Ах.
Мужчины абсолютно лишены чувств. Нет, что-то они конечно чувствуют. Не без того. Но вся их чувствительность ограничивается армейским арифмометром, который, хоть и считает, но неглубоко и, как правило, недолго. И это – очень печально, потому что женщинам приходиться, из-за этакого несоответствия между внешним и внутренним, страдать. И все, все - так сложно. Так печально.
«Какой, какой! Накладной!»
Высокий (дылда) брюнет, то есть, немного выше среднего роста (укороченная или обрезанная дылда), с широченными плечами (тумба) и узкой талией (изящная тумба), с четко обрисованными мускулами (фактура дерева сохранена), в белой футболке и светлых джинсах (а тапочки? Еще же и тапочки должны быть), не отрывая своего взгляда от телефона, недовольно кривил губы.
Мда. Красавец. Чувствуется, что это опять «властный герой», а нужен другой тип мужчины. (По техзаданию нужно работать, а не от балды, дура).
У Золушки слезились глаза. Она уже давно видела плохо, смутно и скорее угадывала, чем рассматривала мир вокруг нее. А мир на нее не смотрел совсем. Ну, Золушка. Мало ли?
- Ой-йёй! Больше вселенной горе мо-йё…
Непонятно. Непонятно, почему поднимаясь с постели, мы так часто поднимаемся с песней. Глупой, дурацкой, звучащей в голове яркой насмешкой над всей пролетающей перед глазами жизнью. Со строкой, которая будет весь день простреливать голову. Из-за любого угла, из любого утюга, постоянно. Почему, поднимаясь с постели и даже не просыпаясь, автоматически, как стиральная машина, поставленная в режим, которой нужно что-то там споласкивать, отжимать, добавлять кондиционер и ополаскиватель, мы с упорством дебилов продолжаем жить и тянем общение по телефону, кофе в отвратительных картонных стаканах, смотрим на отвратные рожи сослуживцев и бегущую строку одной единственной во всей вселенной песни? До появления стойкой изжоги на всё! Всё!
- Ой-йёй! Я люблю Ебипет! Больше вселенной…
- Ой-йёй! Я люблю женщин с синими ногтями и мягким подбрюшьем… горе мо-йё…
- Я хочу этого ребенка! Я люблю детей! Ой-йёй!
На углу Образцовой и Советской столкнулись две легковые машины. Пока дико цивилизованные люди с телефонами в руках спокойно и матерно разбирались между собой, образовался приличный затор. Внутри затора дело двигалось к поножовщине и расстрелу рабочих демонстраций. Все мужчины любят обвинять друг друга в гомосексуальных пристрастиях по любому поводу. И без него. Потому что, они – нормальные мужчины.
Я вылетел из маршрутного такси и пошел пешком. До кофейного аппарата и бесплатной воды с сослуживцами оставалось не так недалеко. До вечера было, куда дальше.
Идти было легко. Навстречу попадались девушки с телефонами на руках, женщины с усталым целомудрием и небритые мужчины с гладко бритыми подбородками и щёками. Тот, кто придумал телефоны без шнура – большой молодец. Цветочки, кошечки, приколы ко дню водопроводчика, забавные стикеры и не менее забавные анекдоты на любую тему. Жизнь сразу стала разноцветной и понятной. Хотелось снять пиджак и распустить галстук, но… больше вселенной… поленился вчера отглаживать все и отгладил только самое нужное. Рубашка осталась мятой. Не вариант.
Время такое, жизнь стала быстрой. Только приспособишься и научишься вставлять мат в утонченную дворянскую манеру поведения и разговора, как оказывается, теперь мат должен быть не посконно русским, а цивилизованно английским. Щит, мерде, щит! Ты снова в пролёте, фраерок.
- Горе, горе, горе мойё…
Когда это случилось, это случилось неожиданно. Яна, уже приготовившая длинную, эмоциональную фразу, запнулась на первом же звуке и остолбенела.
- Ой, - получилось это как-то по-детски беспомощно.
- Что «ой», женщина? Глаза свои дома забыла, а теперь вдруг вспомнила? – добродушность тона у этого субъекта, что (скорее всего) разрушит ее жизнь, с лихвой компенсировалась громкостью голоса и ехидством, вложенном во смысл, с той непринужденностью, что достигается исключительно упорными тренировками и обширной практикой. – Что же вы бросаетесь на людей, как собака на жеваные кости?
- Ой, мамочки, - это «мамочки», - Яна практически уже прошептала, потрясенная самим фактом того, что «это» случилось, что случилось «это» фактически на улице и, в такой момент жизни, в который ничего «такого», даже не предполагалось и, уж, тем более, не планировалось.
- Ой-йёй! Больше вселенной горе мо-йё… - Блин, кто же на улице и мороженное жрет, и одновременно с этим по телефону болтает? Костюм, сука… и рубаха… и дурочка из переулочка. – Давайте, обопритесь на руку и вставайте уже, горе моё…