— Слушай, — сказала она, кидая тряпку в раковину через три метра от неё. — Ты не злишься на меня?
Дима серьёзно взглянул на неё.
— За что?
— Сам знаешь. Я наговорила хуйни всякой…
Замявшись, Пашка подошла к своей парте и сняла с крючка сумку.
— Ты мне друг, Рубен. Забудь то, что я тогда ляпнула. Ты мне друг и всегда им был.
Она не видела, потому что уже повернулась к нему спиной, направляясь к выходу из класса, но точно знала, что Дима улыбнулся, сказав:
— Да базару ноль.
2.
Когда наступил блаженный май, уроков стало немного меньше, и Пашка, порядком подтянувшая свою учёбу, наконец могла позволить себе немного расслабиться. Родители скептически восприняли её намерение поступать в Петербург, но, посовещавшись, сошлись во мнениях: если сможешь и наберёшь нужное количество баллов, то поступай.
Это придало Пашке дополнительного стимула.
Она сама не заметила, как за апрель у неё отросли волосы, так что теперь она даже не была полноценно лысой: рыжие кудри закрыли не только татуировку, но и уши, спустились к щекам и теперь непривычно их щекотали — но Пашка глядела на себя в зеркало и иногда думала, что ей так даже идёт. В классе теперь не знали, как её звать, то ли по привычке Лысой, то ли снова Рыжей. Так что хотя бы в последний месяц (не без влияния Димы Рубенцова) для своих одноклассников она стала просто Пашей.
Май цвёл и пах, блестел на улице чистым асфальтом, радовал позеленевшими деревьями, поздними закатами и ранними рассветами. Иногда, возвращаясь со школы домой, Пашка неизменно грустила о том, что Истомин не видит всей этой красоты.
Он бы точно оценил.
Голова раскалывалась. Болело всё тело, и особенно — промежность. Не стоило и говорить о том, что царило на душе: там было запустение.
Наташа не могла плакать, настолько была измождена.
Май всегда был её любимым временем, но только не в этот год — когда в один момент всё пошло под откос. От неё отвернулись верные Клоуны, у отца неожиданно появились какие-то крупные долги — всё пошло наперекосяк. Теперь ей нельзя было даже спокойно выйти на улицу, чтобы её не заметил кто-то, кто её знал — а знала её добрая часть Полтинника, где она и жила. Внезапно ей заинтересовалась полиция, и несколько раз её отводили в участок, откуда отец теперь забирать её не спешил. Рассчитывать больше было не на кого. Возобновились прошедшие, было, неврозы, вкупе с месячными и весенними болезнями дающие просто невообразимый эффект. Масла в огонь подливали и мелкие пакости, что творили те, кто узнал, где она живёт: к примеру, однажды дверь её квартиры оказалась изрисована краской из баллончика, и пока Наташа её оттирала, насквозь пропахла ацетоном.
И всё же до этого в ней теплилась какая-то незримая упорная надежда, что всё образуется, и что всё ещё будет. Рано или поздно о ней все забудут, и всё станет хорошо. Так она считала.
До вчерашнего вечера, когда её по пути домой поймала компания Клоунов. Наташа предпочитала не вспоминать, что произошло: но настолько больно и настолько мучительно стыдно ей не было никогда в жизни. И теперь, когда от одного воспоминания о том, что произошло, её начинало тошнить, мысли Наташи пришли туда, куда неизменно сходились мысли людей, дошедших до крайней степени отчаяния: Харли решила покончить с собой.
Она не собиралась оставлять никакой предсмертной записки: решила, что просто наглотается таблеток, и помочь ей никто не сможет. Однако чем дольше она думала об этом, тем глубже проникало в её душу подлое и спасительное сомнение. Разве стоит ей умирать вот так — униженно и тихо подыхать от передоза в собственной квартире? Разве не будет это значить, что она проиграла своим обидчикам, своим врагам? Несколько раз глубоко вдохнув воздух, Наташа убедилась, что это не помогает.
Она стояла в ванной перед зеркалом, глядя на себя мёртвыми глазами.
Взяв в руки машинку, она без сожаления обкромсала собственные волосы, оставшись почти что лысой. Выбросив пучки русых волос в ведро, она какое-то время глядела на себя в зеркало. Душа её полнилась отчаянной злобой, а тёмные мысли липкими щупальцами оплетали разум. Освободиться от них было невозможно: можно было только подчиниться.
Дрожащими руками Наташа сбрила последнюю щётку волос, покрывающую голову, и осталась полностью лысой. Слёзы наконец прорвались из глаз — и она заплакала, закрыв лицо руками.
— Я тебя ненавижу!!! — крикнула она во всё горло, ударив в зеркало кулаком так, что оно пошло трещинами. Осколки вонзились в костяшки, и боль слегка остудила её разум. Тяжело дыша, Наташа глядела в своё разбитое отражение, думая только об одном:
«Если я умру — то пусть Лысая умрёт вместе со мной».
…В дверь неожиданно позвонили. Наташа вздрогнула: кто бы это мог быть? Никто из родителей не имеет привычки звонить в дверь, а сама она никого не ждёт — некого. Она напряжённо подошла к двери, заглянула в глазок — и увидела какого-то пацана в круглых очках в толстой чёрной оправе.
— Тебе кого? — спросила она через дверь.
— Наташа, это ты? Ты помнишь меня? Я Игорь Кураев…
Она немного удивлённо открыла дверь.
Тот самый парнишка, что этой зимой, будучи слепым, кричал под её окнами, теперь смотрел на неё сквозь очки.
Он радостно показал на глаза.
— Мне операцию сделали… Теперь я всё вижу! Ой… Я не знал, что ты лысая. Что с тобой?
— Аа? — не поняла Наташа, и только сейчас услышала, что голос у неё слегка хриплый и тихий. Попыталась прокашляться, не получилось. — Что?
— У тебя глаза… будто ты плакала, — серьёзно сказал Игорь. — У тебя что-то случилось?
«Не хочу возиться с этим пиздюком, — подумала Наташа: от одного взгляда на парня, когда-то бывшего таким беспомощным, а теперь кажущегося самым счастливым ребёнком на свете, у неё сжималось сердце. — Чёрт, может, просто дверью хлопнуть…»
— Да. Случилось. Ты чё пришёл?
Игорь переминался с ноги на ногу.
— Я могу тебе чем-то помочь?
— Мне не нужна помощь пиздюка, ясно? — жёстко сказала Наташа, с презрением глядя на него. — Чем ты, блядь, мне поможешь? Проваливай нахуй, мелкий мудак.
Не желая больше его слышать, она захлопнула дверь перед его носом.
Когда она вернулась в комнату, ей подумалось: каково это, плакать только недавно обретёнными глазами?
«Мне не нужна ничья помощь. Мне не нужна ничья жалость. Мне никто не нужен. Мне никто не нужен…» — с такими мыслями она подошла и выглянула в окно.
Взгляд упал на белую иномарку, припаркованную возле дома. Последний подарок её отца, ещё даже до того, как он разорился. Наташа на ней не ездила просто из принципа — но теперь подумала, что пора бы отыскать от неё ключи. На неё уже начали с любопытством поглядывать снующие по району гопники: никто не знал, кто хозяин дорогой машины, но первое время, как она тут появилась, все поняли, что на районе появился «мажор», так что не трогали, чтобы не нарываться.
Одевшись и скрыв голову капюшоном, Наташа вышла из дома, забрав с собой кошелёк, ключи от машины и — на всякий случай — паспорт.
Возвращаться она не собиралась.
Собрав всю смелость, что была, в кулак, Пашка позвонила в дверь.
Она боролась с желанием убежать подальше до последнего. И когда ей показалось, что она уже не выдержит — за дверью спросили:
— Кто там?
— Это П-паша…
Лизина мама, Тамара Сергеевна Савичева, открыла дверь и вместо приветствия тут же позвала Пашу внутрь.
— Ну что ж ты раньше не зашла, мы тебя всё ждали… Разувайся и проходи, Лиза, вроде бы, не спит, а вот… — она заглянула в спальню, откуда слегка пахло топлёным молоком. — Лиза, вы не спите?
…Никогда ещё до этого Пашка не видела Лизку Савичеву такой повзрослевшей — и такой счастливой. Она замерла на пороге, видя, как её подруга — девушка младше неё! — качает на руках, что-то тихонько припевая, завернутого в пелёнки младенца. Она улыбалась, глядя на него, так что Пашка даже засомневалась, не снится ли ей всё это.
Лиза подняла глаза, посмотрев на неё.
— П-привет… — Пашка неуверенно подняла руку. — Лиз… извини, пожалуйста. Я большущая свинья.