Та издала смущённый, полный благодарности, вздох.
— И всё равно… Ну вот как я ему скажу об этом. Вы же знаете, что я трусиха.
— Я знаю как раз обратное, и говорю серьёзно: ты одна из самых отважных девушек, которых я знала. Так что думаю, признаться парню для тебя — пара пустяков.
Полька окончательно смутилась, заёрзав на стуле. Отхлебнув ещё чая, Ксения предложила:
— Сыграем в шахматы?
Длинный провод между двумя столбами облюбовали три голубя. Сидели, ворочали головами, что-то себе курлыкали. Какое-то время понаблюдав за ними, Пашка медленно вытащила телефон из кармана, открыла большим пальцем и включила камеру.
Щёлк!
От звука затвора — который она так и не отключила — птицы разлетелись в стороны, так что фотография получилась чуть-чуть смазанной. Поглядев на неё какое-то время, Пашка перелистнула на следующий снимок. Через несколько фотографий в телефоне обнаружилась Марья, сидящая на спинке дивана и читающая книгу.
Пашка тоже пыталась её читать, но у неё не вышло прочесть дальше третьей страницы.
Она неспешно шагала по дороге, топая кроссовками по асфальту. Впереди располагался парк, в глубине него по-прежнему таилась заброшка, которую всё намеревались снести, но всё никак не сносили, а только разбирали потихоньку на металлолом.
Bring me out
Come and find me in the dark now
Everyday by myself I’m breaking down,
I don’t wanna fight alone anymore, — привычно играла музыка.
Пашка шагала в такт, накручивая на палец огненно-рыжие кудри. Всё ещё непривычно было чувствовать, как они щекочут щёки, иногда спадают на лицо, но всё же сбривать их и снова становиться Лысой Пашка пока что не собиралась.
Та Лысая, что гнала от себя людей, чтобы ей не было больно, себя изжила, и Пашка Романова в ней больше не нуждалась. Другое дело, что стоило разобраться с наследством Лысой — со всем, что она после себя оставила.
«А как же птицы в голове?» — спросил внутренний голос. И Пашка не знала, что ему ответить. Проходя мимо высоких деревьев, она мельком взглянула на стены заброшки, расположенной вдалеке, но идти туда не захотела: больше там нечем было заняться.
«Птицы в голове… Придумаешь тоже. Моими птицами были постоянные проблемы, страдания и заёбы. Так что, может быть, лучше вообще было не держать их под черепом, а отпустить…».
На душе наконец-то было спокойно.
Спокойствие это пытались нарушить не только родители и учителя (не сдашь экзамены, везде провалишься, бу-бу-бу): сама Пашка порой была наилучшим нарушителем собственного спокойствия. Она более-менее свыклась с тем, что Истомина больше нет, и от этого ей до сих пор было больно — но она знала, что продолжит жить, несмотря на то, что он умер. Потому что он бы точно этого хотел.
«Встретимся на том свете — ещё начнёт ворчать и заёбывать, вот мол, чё ты меня преследуешь… Оно мне надо? Нет уж, поживу лучше, чтобы подольше с этим придурком не видеться…»
Мимо прошёл кто-то знакомый. Пашка не сразу это поняла, обернулась, поглядев вслед невысокому пареньку, и машинально его окликнула:
— Паша!
…Тот обернулся, посмотрев на неё внимательным взглядом. Это действительно был он: мальчик Паша, на которого когда-то давно наехали Кир с Сумчиком, из-за чего пострадал в итоге его старший брат, боксёр.
— О, это ты, — сказал он удивлённо. — Привет. Не узнал тебя даже сразу.
Больше им сказать и нечего было, кроме как поздороваться: всё же друг о друге они ничего не знали. Но Пашка почему-то спросила:
— Домой идёшь?
— Ага, с тренировки. А ты?
— Гуляю тут. Что, Овощ не наезжает больше?
— Больше нет, спасибо. Кажется, он тебя очень испугался, — Пашу почему-то это развеселило. — А ещё я на бокс хожу, так что, если что — задам ему!
Пашка ухмыльнулась.
— Ну молодец. Больше не давай себя в обиду. Бывай! — она вскинула на прощание руку.
Перед тем, как лечь спать, Пашка написала на листе бумаги пример с логарифмами, который ей снился. Какое-то время постукивала пальцем в такт играющей в наушниках песне, а затем взяла ручку и принялась его решать. Он не был таким уж сложным, но на решение нужно было потратить достаточное количество времени — а у неё всё не доходили руки. Но теперь Пашка решила, что должна с ним покончить. И не писать вместо ответа похабщину. Ведь тогда, в десятом классе, она же почти его решила! Просто не была уверена в правильности ответа. В чём она была уверена — так это в том, что Бобых задала им пример, решение которого они ещё не проходили. И решить который никто не мог.
Суммируя в голове всё, что они прошли с Истоминым, с Вагисовной и то, что она выучила сама, Пашка вскоре получила ответ, и постаралась хорошенько вбить его в память:
2+log₃2
Она не была уверена, правильно ли его решила: с алгеброй у неё всегда были напряжённые отношения. Кроме того, Пашка твёрдо была убеждена, что ни в одном решении ни одного примера нельзя быть уверенным на сто процентов.
Телефон пиликнул: пришло сообщение от Марьи.
«Писала на почту длиннющее письмо, а Интернет вырубился! Так что спокойной ночи… У вас ведь уже одиннадцать?»
4.
Пашка отказалась ехать отмечать выпускной с одноклассниками. Поэтому, когда все радостно начали планировать, сколько выпивки накупят в заказанный родителями коттедж и какой кутеж там устроят, она под шумок смылась из класса, пока её никто не позвал. Из солидарности с ней не поехал и Дима Рубенцов, объясняя это тем, что не имеет желания напиваться, и лучше сходит куда-нибудь с Полькой. Что у них там происходило — Пашка не ведала, но старалась не совать нос в их дела без причины.
В день последнего звонка, когда, наконец, были сданы все мелкие долги и контрольные, а впереди в обозримом будущем маячили ненавистные экзамены и абитура, Пашка пришла в школу в брюках и рубашке. Сколько её ни уговаривала мама примерить платье с белыми бантами и ленточкой, всё было тщетно: Пашка твёрдо решила, что никогда не наденет что-то настолько похабное и отвратительное, и даже не прикоснётся к этому.
Свежий майский денёк обещал быть ясным, хотя с утра было немного прохладно. Скрепя сердце, Пашка всё-таки купила букет цветов для Вагисовны, после Истомина занявшей пост их классрука. Она понимала, что вряд ли хоть кому-нибудь будет приятно получить от бывшей Лысой букет хризантем, но решила, что напоследок можно и порадовать старуху.
— Паша, ты такая красивая! — восхищалась Полька, надевшая, в отличие от неё, приличное выпускное платье — с бантами, рюшками, завитушками и прочей красотой. На её слова Пашка только поморщилась.
— Вот ещё, красоту нашла… Эй, Рубен! Ты куда?
Дима был одет в строгий костюм, с длинной красной лентой «ВПУСКНИК». На ней по каким-то причинам была пропущена буква «Ы», но тот всё равно сиял довольным лицом, сжимая в руках фотоаппарат.
— Я тут фоткаю понемногу! Хотите, вас щёлкну?
— По лбу себе щёлкни, дурень… А ещё лучше к нам иди, втроём сфоткаемся!
— Это ж тебе не селфи мутить, с фотиком сложно…
Согнув немного колени, Дима вытянул руки с фотоаппаратом, повернув на себя объектив. Пашка с Полькой встали рядом, склонив головы так, чтобы попасть в кадр.
— Сы-ы-ыр!
Услышав избитое слово, Пашка инстинктивно скривила губы — и в этот момент фотоаппарат щёлкнул яркой вспышкой.
В наушниках громыхал отсчёт. Раз-два-три, раз-два-три-раз-два-три, раз-два-три… В такт любимой песне Наташа постукивала пальцем по рулю, готовясь сорваться с места. В глазах всё плыло, кровь была немыслимо горяча и почти что кипела в венах: перед полётом вперёд она заправилась порцией героина, который в секунду прогнал из сознания последние остатки страха. Полностью лысая Наташа, включив наушники на полную громкость, готова была сорваться с места.
И сорвалась.
First things first
I’m a say all the words inside my head
I’m fired up and tired of the way that things have been…
Мотор иномарки взревел, а она понеслась вперёд, не разбирая дороги. Она не умела толком водить — права ей купил отец — но сейчас чувствовала, что ей это и не нужно. В момент, когда вся реальность вокруг неё слилась в единый смертоносный поток, несущийся вникуда, она чувствовала, что ей больше ничего не важно, и ничего не нужно. Это была её настоящая свобода.