А выхода видно не было. Вернее, был только один — просто шагнуть с любого понравившегося края и полететь вперёд. И понадеяться на везение. Откуда-то снизу до сих пор раздавались звуки музыки, которую Пашка так хотела услышать. И на миг появившееся счастье у неё тут же отобрали и втоптали в грязь.
Боль, обида, отчаяние и ненависть к себе сделали своё дело: рухнув на колени, Пашка Романова заревела громко и яростно, так, что, наверное, даже внизу было слышно. Она не помнила за собой, когда ещё осмысленно издавала такие громкие звуки. Пашка царапала лицо, колотила по крыше кулаками и выла, выла, выла, как никогда раньше.
Пропади вы все пропадом! Те, кто винят её в том, что она просто защищалась! Те, кто могут ей что-то сказать, только если уверены, что она не врежет по лицу! Те, кто пользуются её доверием, её дружбой — и втаптывают всё это в грязь! Пошли вы все туда, куда солнце не светит!
…Выплакавшись, Лысая поднялась на дрожащие ноги.
Вечно лить слёзы бесполезно, нужно что-то делать. А если она ещё хочет в будущем задать каждому из тех уёбков жару — ей нужно сейчас, как минимум, свалить с крыши.
Дождь всё не прекращался. Тело до сих пор болело. Но теперь стало немного легче — хотя бы голова прояснилась от всего, что навалилось на неё за считанные минуты.
В голове царила летальная пустота.
Пашка сделала шаг, ещё один, за ним ещё один. Край крыши приближался. Наконец, Лысая встала возле узкого жестяного козырька. Внизу был внутренний двор — никаких газонов, сплошной асфальт. Хотя вон, немного поодаль мусорные мешки — могут немного смягчить падение. Или может быть…
Поодаль мигали фарами сквозь дождь машины.
Пашка покачала головой, отказывая себе. Да, падение с третьего этажа вряд ли убьёт её. Навредит, да, но она останется жива. И всё-таки это будет означать признание поражения. А Пашка этого не хотела. Всё, чего она хотела — это оказаться где-нибудь подальше отсюда.
Дождевые капли водопадом стекали по её лицу, одежде, рукам.
— Кто угодно, — прошептала Пашка одними губами, глядя на располагающиеся внизу, сваленные в кучу чёрные мусорные мешки. Вот вам и Дом Культуры. — Кто угодно, пожалуйста. Заберите меня отсюда.
Она закрыла глаза, подавшись вперёд.
Мгновение, стремительный полёт вниз — и жёсткий удар. Несколько мешков порвалось, оттуда высыпались листья. Пашка закашлялась, переворачиваясь: она приземлилась куда жёстче, чем рассчитывала.
«Плевать. Надо убираться, пока они не…»
Она встала.
Прихрамывая на ушибленную ногу, она медленно поковыляла прочь. Спустя несколько метров поняла, что что-то не так: слишком, слишком медленно она шла. Голова гудела, всё вокруг шло ходуном.
— Вот… блядь… — выругалась Пашка, хватаясь за голову. Заставила себя сосредоточиться на реальности и не упасть. Зашагала немного быстрее, размышляя, как и чем она умудрилась так сильно удариться. Лишь бы дойти до остановки, поймать автобус, а там… Лишь бы дойти…
— Э, там Лысая! — прокричал кто-то сзади, перекрикивая шум дождя и дороги. — Она чё, с крыши сиганула?! Э, Лысая! Сюда иди!
Ещё раз отчаянно выругавшись, Пашка ускорила шаг, насколько могла. Судя по звукам, её догоняли, а до остановки было очень, очень далеко. Она сейчас находилась посреди парковочной зоны, и с каждым шагом чувствовала, что никуда убежать не сможет.
— Паша!!!
Прямо перед ней затормозил белый автомобиль. Задняя дверь открылась, высунулась Лизок.
— Залезай быстрее!!!
Решив, что вопросы подождут, Пашка быстро нырнула в машину и захлопнула дверь. Колёса заскрипели и автомобиль мягко рванул вперёд, оставляя неудовлетворённых преследователей позади. Уронив голову на колени Лизке, Пашка вздохнула с облегчением, и ещё какое-то время тяжело дышала, не в силах поверить своему счастью. Её молитвы, пусть и мало похожие на обычные молитвы, были услышаны… кем бы то ни было, в кого Пашка ни на йоту не верила.
— Ну ты как? — раздался с водительского сиденья голос Истомина.
4.
Машина мягко ехала по дороге, оставляя злополучный ДК позади.
Ошеломлённая Пашка не могла поверить тому, что видит и слышит.
— Лиза, будь добра, объясни ей ситуацию, я слежу за дорогой, — сказал Истомин негромко, не оборачиваясь. — У Паши наверняка есть вопросы.
— Да уж… Вопросов у меня прям дохуя…
Лизок взглянула на Истомина, затем на подругу, опять на Истомина.
— В общем, Паш… Это Олег Петрович. Вы ведь знакомы, да?
— А ты-то его откуда знаешь? — впрочем, Лысая уже догадывалась.
— Помнишь, в прошлый раз мы с тобой… Ну, проснулись в чужой квартире? Так вот это был Олег Петрович. Бухали мы тогда с ним.
Несмотря на боль, Пашка хлопнула себя по лбу: происходящее казалось абсурдным сном и невероятным стечением обстоятельств одновременно.
— В общем, он… — Лизок склонилась к ней, понизив голос, — он правда твой учитель?
— Ага.
— Он… позвонил мне вчера. Объяснил ситуацию. Говорит: услышал среди параллельного класса, что тебе грозят побоями, что собирают народ, чтобы в начале октября с тобой разобраться.
— Как ты узнал? — спросила Пашка у Истомина. — Как ты узнал, что это будет именно на концерте?
— Паша, я веду уроки у трёх параллельных классов, — ответил тот, глядя в зеркало. — И у меня есть уши, хотя многие твои ровесники сомневаются, что учителя вообще что-то слышат. Мы слышим абсолютно всё. Вова Патрушев с несколькими товарищами довольно неосмотрительно обсуждали в классе то, что на этом концерте они тебя подкараулят. Мне осталось только узнать, когда он проходит.
— А Лизу ты нахера позвал, мудила?
— Паша…
Догадываясь, что он сейчас скажет, Лысая перебила:
— Сейчас ты ни хера не учитель, так что отвечай на вопрос!
— И что бы я тебе сказал?! — не выдержал Истомин, таки повысив голос. — Ты и слушать меня не стала бы. Лиза пыталась до тебя вчера дозвониться, но ты не взяла трубку, а после она потеряла где-то телефон, и не могла найти. Единственный выход был — приехать сюда и ждать.
— Лизок, ты-то зачем согласилась?! А что, если бы он не был моим учителем?
Та пожала плечами, невесело глядя в глаза лежащей на коленях Пашке.
— Я очень волновалась за тебя.
«Вот же дурёха…» — подумала Пашка смущённо, отводя глаза в сторону спинки сиденья.
— Олег Петрович, у вас аптечка есть? У Паши кровь…
— Она где-то сзади, пошарь в багажнике. Я вас подвезу… Паша, тебе на Рудный вроде?
Пашка ничего не ответила.
— Если ничего не скажешь, я не буду знать, куда тебя везти.
— Паша, он тебя спас ведь! — укоризненно сказала Лизок, потянувшись за аптечкой. — Если бы не он…
— Пошёл он, — процедила сквозь зубы Лысая. — Я лучше бы сдохла, чем приняла помощь от него.
Она подумала, что Истомин затормозит, прижмётся к обочине, заставит её выйти из машины и уедет — но тот даже скорость не сбавил.
Зато по до сих пор болевшему лицу прилетела пощёчина от Лизки. Пашка аж вскочила с её колен от возмущения, развернулась (всё вокруг опасно помутнело от резкого движения).
— Ты охуела?! — и только затем Пашка увидела, что Лизок вот-вот разревётся.
— А ты?! — спросила она. — Ты сама мне говорила, что суицидники — эгоисты! А какого хрена тогда ты нисколько себя не бережёшь?! Что я буду делать… Если ещё и ты… — она окончательно разревелась, и Пашке пришлось её успокаивать. Плачущая Лизок уткнулась носом в её кожанку, а Лысая, поглаживая её по цветным волосам, почувствовала себя гадко. За один вечер, обещавший быть невероятно ярким и радостным, она узнала о себе массу того, на что закрывала глаза.
Что она — безвольная трусиха, сколько бы ни пыталась доказать себе обратное. Что её тело до сих пор ещё способно бояться. Что в минуту слабости её охватывает невероятное, неистовое отчаяние, от которого хоть на стену вешайся — ну или с крыши прыгай. Что, хоть она и сильна один на один, но против толпы врагов бессильна.
Какое-то время помолчав, Пашка глубоко вдохнула воздух.