- Я, Паша, может и грязный, как свинья, но я всё-таки человек. А это главное.
«Философ, ёпт…» – зло подумала Лысая, захлопывая за собой дверь. Левый глаз слезился.
Родители были дома, но встретил её только обеспокоенный Ладан, тут же принявшийся скакать и стучать лапами по паркету. Потрепав его более-менее чистой рукой, Пашка сняла куртку и толстовку, скользнула в ванную, закрыв за собой дверь, и включила душ.
…Стоя под тугими горячими струями, она закрыла глаза, позволив тяжёлой и жгучей, словно скат, обиде накрыть её с головой. Розовая кровь стекала в водосток, сломанные ногти саднило, а пробитая невидимая брешь чуть ниже груди ныла, словно больная опухоль. Закусив больную губу, Пашка беззвучно заплакала.
Она не гордилась тем, что победила в драке, и не жалела побитых ею Клоунов. «Другого выхода просто не было» – думала она. И в голове звучали слова Палыча о том, что она не создана для такого. Не создана для того, чтобы драться, чтобы оставлять противников бездыханными, пальцы её должны держать не биту, а, разве что, руку любимого… «Для чего ж я тогда создана? – думала Лысая, обламывая повреждённый ноготь. – И почему тогда я делаю то, что не должна? И кем я вообще была создана? Богом? Да пошёл он куда подальше…»
«Я хотя бы остался человеком» – вспомнились ей слова Палыча, и стало ещё обиднее. Пашка ненавидела то, что показывало ей зеркало, висящее на шкафу в ванной. А если бы она не сбривала волосы, и не делала тату? Какой бы она сейчас была? Рыжей, кудрявой, возможно, даже симпатичной.
Кулак сам сжался, наплевав на поломанные ногти.
…симпатичной, но зачуханной, пугливой, излишне молчаливой и постоянно всего боящейся. Если людей кто-то там и создаёт для чего-то определённого, то какими они станут в итоге, за них решает всё равно окружение. Естественный отбор, ничего не поделаешь. Приходится отращивать шипы, чтобы не быть слабым. А быть слабым – значит, надеяться на кого-то ещё. А на кого ей было надеяться?
Либо искать того, за кем прятаться, либо быть тем, за кем прячутся. И Лысая для себя всегда выбирала второе – но защищать, кроме самой себя, ей было некого.
- Я не могу, – прошептала она бессильно, чувствуя, как предательски мокнут и горячеют от обиды веки. – Я не могу больше…
На стиральной машине близ ванны лежал зачем-то неуклюжий строительный нож. Короткий, его использовали, чтобы разрезать обои. Взяв его в правую руку, Пашка подставила левую. Раздумывала, как именно ей это сделать: она никогда толком не пробовала разрезать вены, просто изредка слышала, что так самоубивались. Не с крыши же прыгать в такой собачий холод…
«Надо мною, кроме твоего взгляда, не властно лезвие ни одного ножа…» – пронеслось в голове, и на секунду даже горько стало, насколько сильно Маяковский ошибался. Будь то канцелярский нож, или заточка в руках гопника – лезвия ножей всегда были над людьми властны, как бы кто на них не смотрел.
Телефон в джинсах завибрировал, когда Пашка уже приготовилась отпустить руку. Нож глухо звякнул о дно ванны, когда она выскочила, вытащив телефон из кармана. Поклялась себе: если это какой-нибудь «Билайн» снова клянчит деньги, то она сделает с телефоном что-нибудь ужасное. Но нет, это не было системным сообщением – писала Лизок.
«Я нашла работу. Сказала родителям. Позвони.»
Секунду спустя Пашка уже жалела о том, чего чуть не совершила. На душе стало ещё гаже, чем было. Она выключила душ, по-быстрому оделась в сухую футболку и, пока родители не видели, скользнула в комнату, закрывшись. Ладан, не успевший проскочить, тут же заскрёбся в дверь – соскучился, видимо, за день.
Нельзя ей ещё умирать. Рано. Без неё Лизок совсем загнётся. Да и после всего, что она ей сказала тогда на крыше, как ей вообще могло прийти в голову резать вены?!
Одевшись в домашнее, Пашка наконец впустила Ладана, который, забежав в комнату, тут же устремился к своему любимому потрёпанному медведю, служившему единственным утешением его собачьего либидо. Укоризненно покачав головой, Лысая отвернулась и позвонила Лизке.
- Ну так что за работа?.. – спросила она, переждав стандартные две секунды тишины.
3.
— В общем, в магазе одном флаеры раздавать. Двести рублей в час…
— Ты точно справишься? – усомнилась Пашка. Перспектива для беременной Лизки по несколько часов стоять на ногах была явно не лучшей затеей.
— Надеюсь, там хоть посидеть дадут. Но вроде ничего сложного...
— И сколько так работать придётся?
— Долго. Я посмотрела… У нас самый дешёвый аборт в городе двадцатку стоит. И то я как-то…
— А родители, кстати, как отреагировали? — вспомнила Пашка.
— На что?
— Ну, ты написала, что рассказала им…
— Рассказала, что нашла работу. А про это… — Лизок тяжело вздохнула. — Нет конечно. Паша, я не могу. Папа меня прикончит. А мама, она же… Она верующая очень, а православные к абортам очень строго относятся. Я вообще боюсь, как бы с ней не случилось чего…
— Понятно…
— Слушай, вот какое ещё дело. Мне недавно Олег Павлович звонил…
«И чего ему неймётся?!»
— И что, на свидание звал? Если да, то шли его ко всем херам…
— Нет, он про тебя спрашивал. Просит, чтобы я скинула ему твой номер.
— Так у него же есть… — сказала Пашка, задумавшись. — Так, стоп, для чего ему опять мой номер?!
— Если бы был, он бы позвонил тебе тогда, на концерте. Ну, мне так кажется.
«У него точно был мой номер. В тот раз у Лизки в квартире он сам меня набрал… И вряд ли даже теперь удалил его с телефона, засранец».
— Ладно, если будет доставать — можешь дать, — произнесла она угрюмо, и тут же поправилась: — Номер, в смысле.
— Чего?! — не поняла Лизок.
— Номер, говорю, можешь дать, если докопается. Пусть хотя бы мне говорит, что хочет, а к тебе не лезет…
— Па-аш, а он тебе не нравится случаем?
— С чего бы это?! — изумилась Пашка настолько, что аж подскочила с кровати, на которую только села.
— Ну у вас какие-то шуры-муры свои, он за тебя так переживал, что даже на машине пригнал за тобой… Как прынц прямо! — Лиза хихикнула. — Только не на коне, а на белой девятке… Да и ты…
— А я-то что?!
— Ну как «что», ты так на него постоянно злишься, что сразу понятно, что ты к нему неровно дышишь…
Когда надо, Лиза Савичева была просто невероятно прозорлива и дальновидна — настолько, что ей всерьёз хотелось врезать. Лысая, конечно, подавляла в себе это желание, но всё же в некоторые моменты сдерживать его было особенно трудно.
— Значит так, Лизонька! — не сдержалась Лысая. — Кончай попусту ботву молоть, если этот хмырь хоть раз попробует подкатить яйца к тебе или ко мне, я их ему к хуям отшибу, ясно? Он просто грёбанный хитрожопый мудила без грамма совести! Всё, что он делает, он делает не просто так, поэтому ты с ним тоже держи ухо востро. Доверять этому гаду нельзя!
— Ой ладно-ладно, расшумелась… А ты, кстати, если что, подумай сама, Павлена Истомина — звучит ведь, а?
До Пашки даже не сразу дошла суть её насмешки, а когда она поняла, то в сердцах скинула трубку и отбросила телефон на кровать.
— Шла б ты нахуй, Лизонька…
Телефон опять завибрировал. Подумав, что это снова Лиза, Лысая схватила мобильник и бухнулась спиной на кровать, не глядя отвечая на звонок:
— Ну чё тебе ещё, а?
— Здаров, Лысая.
Она напряглась практически инстинктивно: слишком много было в последнее время недоброжелателей, кто так её звал. Только спустя несколько напряжённых мгновений она поняла: это был всего лишь Сумчик, чьего голоса она уже давненько не слышала.
Ещё при живом Кире он не отличался болтливостью. Надо думать, после смерти своего лучшего кореша он и вовсе неделями не произносил ни слова.
— Привет, Сумчик… Что-то хотел?
— Да-а, вот… Ты как вообще?
— Нормально вроде. В школу хожу, башка лысая, руки-ноги по бокам.
Сумчик сдержанно посмеялся.
— Ты что-то хотел?
— Спросить. Чё у тебя с Клоунами за дела такие?
— В смысле?..