Ты улетел и вновь вернулся через сотню лет:
В чужую кожу завернулся тонкий твой скелет,
Изрядно с крыльев пообщипан был твой радужный пух,
Ты был обмерян и обсчитан меркой гадов и шлюх…
Гадкие хорошие воспоминания всё лезли и лезли в голову: Пашка жалела, что нет денег на хоть какую-нибудь выпивку. Даже от паршивой «Балтики» она бы сейчас не отказалась, лишь бы на время вернуть под череп смехотворную лёгкость восприятия, которая туманит глаза. Любая ерунда кажется до одури смешной, а всё, что беспокоит, как-то само собой выветривается из башки…
Она набрала на домофоне случайную квартиру, изобразила самый свой писклявый голос и прощебетала:
- Здравствуйте, я в сорок седьмую, а там домофона нет, откройте пожалуйста…
Дверь послушно запищала, и Лысая нырнула в подъезд.
Внутри было прибрано, но слишком светло: отыскав выключатели, Пашка понажимала их все, сделав лестничную клетку первого этажа максимально тёмной. Укрылась в нише между деревянной и железной дверями, – и принялась ждать. Она знала: он вскоре придёт. Должен прийти. Вынула из ноющего уха один наушник, чтобы слышать звуки с улицы: второй продолжал играть.
Я сочинил тебя без спроса – вот и вся вина;
А коль не видишь дальше носа – долетай до дна!
Покорный силе тяготенья, шлепнись в липкую грязь,
Среди ублюдочных видений по спирали носясь…
Как вообще всё так вышло? Как они его к себе затащили? Ещё несколько месяцев назад Пашка и подумать не могла, что станет караулить в подъезде кого-то, кого раньше считала другом. В какой момент это произошло? Говнарь как-то упомянул, что давно не общался с ним: может быть, знал, но не захотел никому рассказывать?
Саня Простынев вошёл в подъезд не один: вслед за ним шла девушка в белой меховой шапке да чёрной дублёнке. Они о чём-то говорили, и прошли мимо затаившейся в темноте Пашки, не заметив её.
- У-у, темень… – сказал Простынь негромко, входя на лестничную площадку.
- Ещё какая, – произнесла Пашка отчётливо, и пока парочка не успела ничего понять, шагнула вперёд, схватила Простыня за капюшон куртки и дёрнула на себя. Парень подался назад. Рухнул из-за подножки на пол и тут же отхватил несколько сильных пинков. Девушка что-то закричала. Взбешённая Пашка отвесила ей пощёчину. Снова вернулась к Простыню: надавила на его грудь ногой, наклонилась и щёлкнула зажигалкой. Огонёк осветил его – и, должно быть, её – лицо.
- Ты думал, я забуду? – угрожающе спросила Пашка.
- Л-лысая…
- Ты серьёзно думал, что я хер забью на то, что ты, как последняя мразь, сдал меня Клоунам?
- Отъебись от меня, что я тебе сделал?! – беспомощно спросил Простынь. Его девушка, тоже ничего не соображая, что-то ей кричала, но для Пашки все её слова были пустым звуком.
- Что ты мне сделал? – она приблизила горящую зажигалку к лицу парня. – Ты серьёзно?
- С-слушай, я тут вообще не при чём! – затараторил Простынь, – Меня эта баба ихняя… Говорит, мол, сделай, как я велю, или меня бы отпиздили…
- И ты решил меня сдать.
- А чё мне было, бля, делать?!
В один момент – или, может быть, уже давно? – Простынь растерял всю ту интеллигентность и вежливость, какой обычно в компании был известен. У Клоунов нахватался, или же просто в момент опасности проявил свою настоящую сущность – было уже не важно.
- Ты бы что сделала на моём месте?! – спрашивал Простынь.
- Пошёл ты, блядь… – Пашка отпустила палец с зажигалки (огонёк потух), сжала её в кулак и сильно врезала по лицу бывшему другу, затем – ещё раз. Девушка кинулась на неё сзади, но неумело. Лысая легко вывернулась и оттолкнула её назад.
- Ты хоть знаешь, какая он крыса? Он меня сдал, как мразь последняя, и меня из-за него чуть толпой не отпиздили…
- Ань, не слушай… – попытался заговорить Простынь, но быстро стих: Пашка пнула его ещё раз.
- Что, совесть не позволяет рассказать? Так я за тебя расскажу, сволочь. Мы с этим пидором до времени тусили в одной компании. Бухали там вместе, гуляли, все дела. Всё было зашибись. А потом на меня стали наезжать братки с Полтинника, и вот эта вот падаль… – она отвесила Простыню ещё один пинок.
- Хватит!.. – пропищала Аня.
- …он не просто сдал меня им, – жёстко продолжила Лысая. – Он заставил меня прийти на концерт моей любимой группы и привёл туда всех этих уродов, чтобы отпиздить меня. Я, блять, ещё и другом его считала!..
- Заткнись! – донеслось с пола: Простынь явно не хотел открывать своей подруге столь нелицеприятную правду.
- Саша, это что, правда?! – изумилась девушка.
- Да пиздит она всё! – жалобно простонал парень. – Я её вообще в первый раз вижу…
- Ах ты… – Пашка замахнулась ещё раз, собираясь врезать по итак уже окровавленному лицу, но на руке её неожиданно что-то повисло.
- Хватит! Перестань!.. – чуть не слёзно умоляла девушка. Силы и веса в ней было как в пушинке и, будь Пашкина воля – она бы её оттолкнула. Но та просто застыла, обернувшись.
- Какого хрена ты защищаешь его? – негромко, но зло спросила она. – Я же тебе сказала, что он…
- Мне всё равно! – отчаянно выкрикнула девушка, не отпуская её руку. – Мне всё равно, что он сделал! Прекрати его бить!
- Почему…
- Потому что он мой друг!
Выкричанные слова эхом потонули в уголках подъезда. Паша и Аня встретились глазами друг с другом – и Лысая почувствовала себя последней сволочью на свете. Девушка, кто бы она ни приходилась Простыню, была ему по-собачьи преданна, и плевать хотела на то, хороший он или плохой, подлец он или кто-то ещё. Это был тот самый случай, когда «питомец» обладал большей верностью, чем его хозяин.
- Отпусти. Больше не стану, – сказала Лысая негромко, поднимаясь.
Сверху открылась дверь: кто-то выходил из квартиры. Пашка, не оглядываясь, поспешила удалиться. Хотела перед уходом сказать что-нибудь – но её кулаки уже сказали всё за неё, и синяков, сделанных ими, словами было уже не исправить.
…На улице шёл сильный снег, заметающий дорогу.
Оказавшись достаточно далеко от дома Простыня, Пашка решилась закурить, но отчего-то не смогла: закашлялась так, что глаза заслезились, в злости отшвырнула едва зажжённую сигарету и пошла дальше. На душе было мерзко, настолько, что в татуировке отдавалось. Лысая всё чаще замечала, что, когда ей становилось совсем плохо, её начинала мучить мигрень, из-за чего-то очень сильно отдающая в «STAY AWAY» на виске. Хоть татуировка уже давным-давно должна была перестать болеть. В чём была причина – Пашка не ведала.
Даже музыку слушать не хотелось.
Домой она возвращалась длинным путём, проходящим вдоль набережной. В это время и в такую погоду людей здесь почти не было. Несмотря на холодящий лицо ветер, Пашка шла медленно. Не потому что не хотела идти – скорее, из-за того, что не хотела куда бы то ни было приходить. В голове было пусто.
«Заслужил?..» – подумала она спустя время о Сане Простынёве. Внутренний голос сказал: да, заслужил. Он предал. И получил по заслугам. Но почему же тогда, спросила себя Лысая, мне из-за этого так хреново, как будто это не он, а я предала кого-то?
Хотелось заплакать, но Пашка закусила губу: нельзя. И дело даже не в том, что кто-то может увидеть – плевать! – но ей самой от этого станет ещё хуже. Почему-то в голову пришла Полька, с которой они недавно поссорились. Кир. Говнарь. Сумчик. Простынь. Все они растворялись в проворном потоке, становились всё дальше от неё, Пашка молчаливо простирала к ним руки – но всё было тщетно, неумолимое, необратимое время отсчитывало секунды, говоря, что всё кончено.
Лысая взглянула на занесённую льдом речку, которую теперь обильно засыпа́л снег. В пурге речка была едва видна, но её мутная синева всё равно проглядывалась. И вдруг Пашка увидела вдалеке на льду одинокий, тёмный силуэт. Человек куда-то шёл.