Что, подумала она, если сейчас лёд под ним треснет?
Лёд, к счастью, был уже довольно крепким и ломаться не собирался. Но куда всё же шёл тот человек в такое время, в такую пургу? Что он забыл на другом берегу реки?
Пашка представила, как она стоит посреди заледенелой реки, и лёд под её ногами начинает расходиться, делить плотную заснеженную поверхность на пласты, и она, отделяясь ото всех, остаётся одна на льдине. Все – Кир, Сумчик, Простынь, Говнарь, Полька – остаются где-то далеко, разворачиваются, уходят, постепенно растворяются вдали.
Пашка помотала головой, отгоняя странные мысли, но всё же знала, что они недалеки от истины. И её жизнь в последнее время действительно напоминала трескающийся под ногами лёд, уносящий прочь всех, кто ей дорог. По разным причинам.
Пашка шмыгнула носом, продолжив свой путь. Человек вдалеке уже совсем исчез из виду. Подумав о том, что, может быть, она вообще последняя, кто его видел, она достала ещё одну сигарету с твёрдым намерением закурить.
В этот раз у неё получилось.
3.
— Значит, в итоге ты его избила… Не могу сказать, что это полностью верное решение, но на твоём месте я, быть может, поступил бы так же, — сказал Истомин.
Перед ними снова расстилался вечерний город. Не сказать, что Лысая взяла за привычку кататься с Истоминым по ночам: просто, попробовав, она поняла, что в этом нет ничего невозможного. Более того, сидя рядом с ним на пассажирском кресле, Пашка чувствовала себя немного лучше. Не то, чтобы «защищённой», а скорее понятой и принятой. Это чувство было бессловным и молчаливым, но присутствовало, принося небольшой, едва осязаемый временный дзен.
— Мне с этого стало гораздо легче, — призналась она. — Я и не ожидала, что настолько.
— Самые большие камни на душе — всегда невидимы.
— Ты вообще математик или философ?
— Ты не представляешь, насколько эти науки между собой бывают близки.
— Я про это слышала, но-моему, это всё чушь собачья. Алгебра — это ведь всякие вычисления и формулы, производные, функции, интегралы… Вся вот эта вот чушь. А философия…
— Если судить с такой примитивной точки зрения, то да, далеки. Но если брать выше… Ты ведь слышала когда-нибудь, что философия — мать всех наук?
— Забавно, что Бобых — та, что была у нас учительницей до тебя — говорила то же самое про математику. По-моему, она имела в виду, что её мы должны учить лучше остальных.
— Справедливо, — хмыкнул Истомин. — Но я немного про другое. Философия вообще подразумевает какое-то внутреннее, духовное познание окружающего мира. А наука в целом — это познание этого же мира через подручные средства. Видишь связь?
— Нет.
Истомин вздохнул.
— Как говорил один персонаж, — и я не вижу. А она есть.
Лысая засмеялась.
Машина проехала мимо рынка, где уже вовсю продавались зелёные и колючие ёлки: для привлечения клиентов машины, что их привозили, украшали мигающими гирляндами. И в целом рынок был похож на какой-нибудь Лас-Вегас, невольно оказавшийся в капкане российской действительности.
— Новый год скоро… Ты с семьёй отмечать будешь? — спросил Истомин, заметив её взгляд.
Пашка пожала плечами, глядя на проплывающие мимо огни.
— Не люблю его. Мама опять салаты нарезать будет, но все на них забьют, когда бухло достанут. По телеку постоянно одно и то же, — «Ирония судьбы», потом какое-нибудь поганое шоу звёзд до глубокой ночи, на которое смотреть мерзко. Батя с друганом опять в драбадан нажрутся, а мне нажраться не дадут. Конечно же потом придёт Дед Мороз — на которого мне с семи лет смотреть противно — и даст мне то, что мне нахер не нужно, сказав, что я, блядь, хорошо себя вела в этому году.
Истомин прощал ей редкие сквернословия, если они были наедине — но останавливал, если она перегибала палку.
— Цени это, пока есть.
— Не могу я это ценить, — раздражённо сказала Пашка. — Если меня от чего-то воротит — уж извините, за обе щеки заглатывать не стану.
— Ну, я бы был не против даже такого Нового года… — он о чём-то задумался, а затем затормозил, пристраиваясь к обочине.
— Подожди немного, — и он вышел из машины, хлопнув дверью.
Пашка наблюдала, как он подошёл к одному из торговцев ёлками, минут пять о чём-то с ним говорил, а затем отсчитал ему какую-то сумму денег. В ответ на это торговец — низенький толстый мужичок в свитере и шапке-ушанке — одной рукой ухватил ёлочку высотой примерно до плеч Истомину, обернул хвойные лапы какой-то тканью, да ещё помучился, обвязывая её тесьмой.
Новообретённую «подругу» Истомин с трудом уместил на пассажирские сиденья: они всё равно были завалены всяким мелким барахлом.
— Ты серьёзно? — спросила Лысая, когда он, пытхя, сел за руль. — Почему именно сейчас?
— А я долго собирался, — машина тронулась вперёд, — и подумал, раз уж мимо едем… Как-то получилось так, что ёлку я так и не завёл.
Иногда он с опаской поглядывал на задние сиденья.
— Лучше уж искусственная, — поделилась соображениями Пашка. — С настоящей хвои больно много падает. Убираться потом замаешься.
Истомин махнул рукой.
— Убираться-то одно дело… Вот как я её на свой этаж затащу — это вопрос.
«А я догадываюсь, как…» — подумала Пашка недовольно.
Конечно же, пригнав к своему дому на Полтиннике, Истомин попросил её о помощи.
Молясь, чтобы хотя бы в его доме никто из Клоунов не жил, Пашка согласилась. Ёлка была довольно тяжёлой, да ещё и длинной, а лифта в доме не было — пришлось затаскивать на этаж, а затем ещё и в квартиру.
— Фу-ух… — тяжело выдохнула Пашка, осев в прихожей. Купленная Истоминым ёлка сейчас лежала на полу, запакованная в кое-где уже прорванную ткань, сквозь которую уже проглядывала вездесущая зелёная хвоя.
— Ну… Не оставлять же её тут, — сказал Истомин. — Проходи, Паша. Давай хоть чай поставлю.
— Да не, я лучше… — но Истомин уже скрылся где-то на кухне, так что Пашкин отказ потонул в пустоте. Девять часов, время ещё детское, однако…
«Ладно, что плохого может случиться…» — подумала она, разуваясь и стряхивая с ботинок снег. Но стоило ей пройти на кухню, как Истомин отправил её мыть руки — всё же с улицы пришла.
— Придурок, — произнесла Пашка, подставляя руки под горячую воду. Подняв глаза, она увидела в зеркале, что улыбается.
Пройдя на кухню, она мельком увидела в тёмной комнате лежащую на диване гитару. Застанная врасплох светом из коридора, она тихо и обречённо смотрела струнами в потолок, ожидая, сыграет ли на ней кто-нибудь или так и оставит лежать, или уберёт подальше? На секунду Лысой стало немного жаль инструмент. Пальцы вспомнили резь струн, а затем на ум почему-то всплыли майские деньки этого года. Поэтому, входя в кухню, она спросила:
— Я тебе рассказывала, как в прошлом году Бобых меня с класса попёрла?
Электрический чайник шумел, а Истомин рылся в холодильнике. Пройдя, Пашка присела на круглое седалище табурета.
— Нет, за что? — донеслось из-за дверцы холодильника.
— Она, в общем, задала нам, как обычно, примеры на дом. И был там, значит, среди них такой стрёмный, что я с ним целый вечер маялась — так долго, что наизусть его выучила. И всё равно не смогла допереть, как его решить. В конце концов, задолбалась и забила. По сути эту тему мы должны были только в этом году проходить, а какого хрена она нам её тогда задала — хер поймёшь… Ну выхожу я, короче, к доске, на память выписываю длинню-у-у-щий пример, но в конце пишу не ответ, а рисую элементарный, так сказать, хуй! — Пашка рассмеялась.
Истомин не засмеялся — но скорее заинтересовался. Он сел за стол, отыскав в холодильнике пакетик с маленькими сардельками, и принялся их есть, пока закипает чайник.
— Говоришь, не смогла его решить? Странно, ты примеры на уроках щёлкаешь только так…
Пашка поморщилась: это, конечно, было правдой, но слегка преувеличенной: по её мнению, она не делала ничего такого, чего не смог бы сделать кто-нибудь, в развитии опередивший Ваньку Овоща. И не её проблемы, что большинство её одноклассников его не опередили.