- Рубен, это я. Мне твоя помощь нужна. Пиздец как срочно.
Дома отыскалась старая, никуда не годная деревянная бита со стёршейся до дыр рукоятью из синей ткани. Пашка несколько раз брала её на стрелки с Киром, но скорее просто для угрожающего вида – действовать предпочитала кулаками. Сейчас она понимала, что кулаки мало что решат.
Очистив стол от хлама, Лысая положила на него биту, припомнила, что где-то в отцовских ящиках хранится моток колючей проволоки, купленной ими для охраны сада, но так и не пригодившейся. Кое-как – с лязгом и грохотом – выудила её на свет. В комнату вместе с ней захватила кусачки, молоток и пару-тройку гвоздей.
Пашка размотала колючую проволоку, несколько раз порезавшись, и принялась оборачивать её вокруг биты, при этом вбивая острия в дерево молотком. По окончанию процесса бита отдалённо напоминала украшенную гирляндами новогоднюю ёлку… Очень специфическими гирляндами, и весьма специфическую ёлку. Вдобавок ко всему, она вколотила несколько гвоздей в деревянную макушку, так что узкие тонкие штыки пробили её насквозь. Дерево в нескольких местах разошлось, но не слишком сильно – всё же бита была старой.
Взяв оружие, Лысая покачала его в руках. Проволока и гвозди сильно утяжелили биту, но она на это и рассчитывала. Вот только руки дрожали весьма некстати: её было не удержать.
Вытряхнув из рюкзака учебники, Пашка всунула туда биту, надеясь, что та не успеет процарапать себе путь наружу. Рукоять всё равно торчала, но в этом не было ничего необычного: молодёжь в городе вообще очень чтила биты, и многие часто их с собой носили.
В ванной отыскался длинный и широкий эластичный бинт.
Злость наконец одолела Пашку с головой, когда она выдвинулась к парку, накинув капюшон и включив музыку группы «Феникс» погромче. Она создавала необходимый настрой.
Харли открытым текстом призналась, что Истомина избили именно они. А теперь они ещё и буквально взяли в заложники Польку – причин для того, чтобы размозжить атаманше Клоунов лицо было более, чем достаточно. Хватит ли у неё на это сил – другой вопрос. Лысая молилась про себя безликим небесам, чтобы хватило хотя бы на это. Сколько их там? Наверняка, больше двух или трёх. Много кто хотел бы поквитаться с ней за синяки и ссадины.
Рубенцов – явно обеспокоенный – ждал возле высоких решётчатых ворот, ведущих в парк. Лысая никогда бы не подумала, что станет на него в чём-то полагаться, проблема была в том, что на данный момент больше было не на кого. А он, вроде как, и сам говорил звать его, если что.
- Свалил с урока из-за тебя… – недовольно произнёс он. – Что тебе нужно? И что за хрень у тебя в рюкзаке?
- Показывать не стану… Пойдём в парк. Поможешь мне кое-в-чём, а после – можешь быть свободен. Извини, если за прогул влетит… Просто просить мне реально больше некого.
- Что ты вообще здесь забыла? – спросил он, ёжась от холода, пока они шли по широкой аллее. – И что там с Истоминым?
- В коме он, – ответила Пашка, глядя по сторонам. – Учителя, скорее всего, заменят.
- В коме? – удивился Рубенцов. – Жесть. Так, а мы-то что тут делаем?
- Я иду на разборку с Клоунами. А ты мне поможешь.
- Чего?! Ты издеваешься?!
- Спокойно, драться я тебя не заставлю. Просто замотаешь мне руки, а потом можешь быть свободен. Тебя даже не увидит никто.
Несмотря на её заверения, Рубенцов смотрел на неё во все глаза.
- Ты, блин, серьёзно?! Хочешь идти на стрелу с Клоунами?!
- У меня нет выбора, они мою подругу взяли. И она сейчас сидит там. А я не хочу, чтобы они что-то с ней сделали. Поэтому постараюсь разбить как можно больше ебальников… за неё, и за Истомина.
Какое-то время они помолчали, а затем, когда свернули на узкую заснеженную тропинку, ведущую в сторону заброшки, Рубенцов спросил:
- Тебе не страшно?
- Ты ёбнутый? Мне пиздец, как страшно. Но Полине ещё страшнее. И выручать, кроме меня, её некому. Я просто надеюсь, что эти сволочи её отпустят, когда я приду.
Заброшенное здание уже виднелось вдалеке. У Лысой возникло бледное чувство, что с ней это когда-то уже происходило. Она взглянула на небо и вспомнила, что точно такое же было, когда перед ней маячила спина Кира, идущего на стрелку с Вольным.
4.
Они зашли за небольшую трансформаторную будку поодаль от здания. Оглядевшись по сторонам, Лысая сняла рюкзак и извлекла на свет свою биту.
- Ёб твою мать… – тихо прошептал Рубенцов, увидев это чудовище. – Лысая, ты в курсе, что этой хернёй и убить можно?
- В курсе. По-другому никак.
Она достала из сумки смотанный эластичный бинт, размотала и протянула Рубенцову.
- А теперь замотай мне правую. Прямо с битой.
От этих слов у него глаза на лоб полезли.
- Ты чё, серьёзно?! Нахуя?!
Лысая сжала губы. Отвечать не хотелось.
- Ты ж себе, если размахнёшься, руки нахуй переломаешь… – сказал Рубенцов.
- Переломаю! Но без этого я её просто не удержу. Видишь? Они дрожат. Слушай, Рубен, пожалуйста. Это всё, что от тебя требуется. Перемотай мне руку и можешь быть свободен. Если я не приду в школу – ты знаешь, где мой труп искать.
- Ты ёбнутая, – обречённо вздохнул он, но примерился к Пашкиной руке, держащей рукоять биты, и стал затягивать на ней бинт. Сработало как надо: пальцы сильно сжало, и разжать не было никакой возможности. Хорошо хоть, что ногти Пашка догадалась подстричь, иначе они переломались бы все прямо сейчас.
Пошёл снег. В зловещей тишине леса Пашка подняла голову, поймав лицом несколько снежинок. Закрепив специальные крючки на концах бинта, Рубенцов выпрямился:
- Как-то вот так… Попробуй.
Бита по-прежнему была тяжёлой, вот только у руки теперь особо не было выбора. Повертев оружие так и сяк, Пашка отшагнула на безопасное расстояние и попробовала размахнуться. Острия гвоздей с угрожающим свистом разрезали воздух.
- Отлично… Спасибо, Рубен. Это всё. Можешь идти.
- А рюкзак?
- Он пустой, я тут оставлю.
- Стой, может… Может всё-таки не пойдёшь? Ну давай я полицию там вызову, что-то такое…
Пашка немного подумала, нахмурив брови.
- Бесполезно. Часа ещё не прошло, и если менты сюда и доедут, то там они найдут просто тусовку подростков, ну максимум – разгонят их. А если вызовешь, когда я туда зайду, то загребут скорее меня – с этой хернёй в руке я выгляжу как ебучий маньяк. Так что просто иди.
С каждым шагом заброшка, построенная весьма ленивым архитектором – потому что напоминала гигантский трёхэтажный прямоугольник из бетона – делалась всё ближе, и всё больше. Тропинка к ней была протоптана свежими следами. Пашка не оглядывалась, чтобы не знать, ушёл Рубенцов, или так и остался стоять за той трансформаторной будкой.
Вход уже был совсем близко.
«А что, если я умру там? – подумала она обречённо и отстранённо одновременно. – Они ведь… могут и застрелить меня. Как Вольный – Кира».
Все немногочисленные друзья, которых она успела завести, останутся без неё. Родители останутся без дочери. В классе станет на одного незаметного человека, на одну лысую девушку меньше. У Марьи больше не останется друзей в родном для неё городе, и на её последний драбадан никто не ответит. Может быть, не стоит идти? Убежать, но выжить? На душе стало горько и паршиво. Порезы от кошачьих когтей кровоточили.
Горячим импульсом под черепом полыхнула мысль: нельзя допустить этого, нельзя допустить, чтобы её близким людям было настолько больно от того, что её нет рядом. И как только Пашка осознала это, пульсирующая незаметная боль в татуировке на виске будто бы отступила.
«Ради них всех я не стану умирать, – подумала она обречённо, делая шаг, и ещё один, и ещё один – ко входу в заброшку. – Ради них всех я постараюсь выжить».
Бита со скрежетом волочилась по каменным плитам.
В привычное здание она вошла с поднятой головой и глядя перед собой.
Клоуны действительно были здесь – человек десять или больше. Оббежав их глазами, Пашка увидела и Польку – в куртке, с рюкзаком, напуганную, стоящую в окружении трёх громадных кавказцев. Видимо, поймали после школы.
Несколько парней рисовали на стене баллончиками огромное лицо улыбающегося клоуна с чёрным гримом и чёрными, пустыми глазами.