— А?
Отступать было некуда.
— Ааа… эээ… ммггх… — в бессилии найти нужные слова, Пашка потёрла шею. Облизала пересохшие губы, нервно сглотнула, почему-то коротко рассмеялась, а затем…
— Ты… может быть, ночевать останешься? А то поздно уже, ничего не ходит…
— Так мой дом через доро… — Марья почему-то не договорила. Пашка прямо взглянула на неё.
Они долго-долго смотрели друг на друга, прежде чем она сказала:
— Ну просто… Ты ведь уедешь через несколько дней, улетишь опять в свой Питер и… — она замолчала, произнеся очевидную истину.
— Ну… Могу и остаться, только папе позвоню, скажу, что у тебя.
Пока Марья звонила отцу, объясняя, что переночует у подруги, Пашка неподвижно сидела на диване, уставившись в спину подруге. Негромко поднявшись, она подошла к ней сзади и крепко обняла, уткнув нос в её волосы. Продолжая говорить по телефону, Марья сделала маленький шаг назад, прижавшись к ней.
Пожелав отцу спокойной ночи, она положила телефон в карман, и подбородком уткнулась в Пашкину руку.
— Я что, арестована?
— Ага. За незаконное проникновение в чужую комнату и захват не принадлежащего вам диванного судна, а также за приведение капитана судна в замешательство. Вы наказаны крепчайшими обнимашками из всех.
Марья хихикнула.
Они болтали аж до четырёх утра — обо всём, что придёт в голову, о фильмах, о музыке, о каких-то зловещих теориях заговора, даже про историю и политику, хотя две последние вещи Пашка люто ненавидела, и в жизни никогда ни о ком с ними не говорила. Находили что-то в Интернете, показывая друг другу, и иногда — обнимались просто так, без причины. Несколько раз ими было совершено паломничество на кухню за бутербродами, которые они готовили в темноте, чтобы не разбудить родителей. Часть колбасы приходилось отдавать за молчание Ладану: если бы не взятка, тот сдал бы их с потрохами. Никогда раньше Пашка не смотрела аж два фильма подряд, но теперь ей пришлось это сделать. И то не совсем получилось: она задремала на половине второго, уткнув голову на плечо Марьи, которая тоже усердно тёрла глаза, но утверждала, что спать не хочет.
В один момент она почти проснулась — хотя не была уверена, бодрствует или видит сон. Потому что неожиданное появление Марьи действительно было похоже на удивительный, хороший сон. А все хорошие сны плохи тем, что рано или поздно обрываются. Только подумав об этом, уставшая до одури Пашка прижала к себе спящую Марью, думая только об одном: если это сон, то я не хочу просыпаться. «А если я не сплю — так пусть и Марья не спит тоже, почему она уснула, почему она не слышит то, что я хочу сказать?»
— Не оставляй меня, — шептала она в пустоту, зная, что Марья, скорее всего, не слышит. Её спина ровно и медленно двигалась в такт спящему дыханию. — Мне плохо быть одной, и без тебя тоже очень, очень плохо. Каждый день одно и то же, все до одурения скучные и занудные. Ты единственная, кто был для меня, пока не уехала. Не оставляй меня снова, пожалуйста, пожалуйста… — шептала она.
Марья пошевелила плечами, а затем выдохнула носом, как она обычно делала.
— Теперь у тебя есть Полька, — ответила она сонно. Может быть, болтала во сне? — И Дима, и Лиза, и Илья тот маленький, с друзьями. Ты не одна, Паша, и никогда не будешь одна.
— Но они не нужны… То есть… Они ведь не ты.
— Не говори так. Не предавай их.
Марья перевернулась на другой бок, встретившись с ней лицом. Пашка почувствовала её тёплое дыхание. Глаза слипались, а она твердила про себя: нет, пожалуйста, не сейчас, дай мне ещё времени быть с ней!
— Я их не знаю, но уверена, что ты для них очень дорога, Паша. Так что заботься о них обо всех, хорошо? Так бы поступила та Паша, которую я знаю. И которую я помню.
Глаза Пашки отчего-то — а может быть, вовсе без причины — наполнились слезами, так что она закусила губу, чтобы не давать им воли.
— Её уже нет, Маш. Давно уже нет. Я теперь… другая совсем. Я так боялась. Что ты не захочешь больше знать меня. Если увидишь. Я побрилась налысо. Татуху набила. Бухала как не в себя. Материлась как сапожник. Дралась с парнями. Мелких шугала. Разве такую меня ты помнишь?
Помолчав немного, Лысая продолжила:
— Но я рада, что ты прилетела, не представляешь, как рада. И я рада, что ты не отказалась от меня. Хотя могла бы.
Вспомнит ли Марья утром этот разговор? Осознаёт ли она сейчас, что происходит? Пашка не знала, но продолжала говорить, потому что знала: другого такого шанса уже никогда не будет.
Не в силах остановить собственный язык, она всё продолжала:
— …и я знаю, что у тебя там, в Питере, куча друзей, и наверняка все они крутые и классные, но всё равно. Я жуткая эгоистка, я в курсе, но я хочу… хочу быть с тобой, хочу каждый вечер, каждую ночь проводить так, как сегодня, потому что сегодня, наверное, вообще один из немногих дней, когда я совсем ни о чём не жалею. Потому что я ненавижу, ненавижу себя, а ты — единственное, что делает меня хоть немного лучше. Поэтому я эгоистка, но я не могу перестать думать о тебе. В самые хреновые моменты я вспоминала твоё лицо, и мне становилось легче. Я пиздец не люблю такие фразочки, но знаешь… Ты буквально лучшее, что происходило в моей жизни, теперь я в этом нисколько не сомневаюсь…
Она тяжело выдохнула, и прошептала совсем-совсем тихо:
— …потому что я люблю тебя. Просто пиздец как. Пожалуйста, не улетай. Не оставляй меня тут. Снова.
Пашка закрыла глаза, желая, чтобы Марья никогда этого не слышала.
Так они и уснули.
3.
Проснувшись примерно в одиннадцать, Пашка не обнаружила Марью на прежнем месте, и всполошилась: неужели, ей действительно приснился сон, и прибытие Марьи из Питера было видением?! А может, она просто сбежала, подальше от такой чокнутой? Вскочив с кровати, Пашка оглядела комнату и с облегчённым вздохом нашла Марью: она сидела, скрестив ноги по-турецки, на спинке дивана (удивительным образом умудрялась сохранить равновесие), и что-то читала. Её пробуждения она не заметила.
Пашка легла обратно и какое-то время просто смотрела на силуэт Марьи. Затем дотянулась до телефона и незаметно сфотографировала её. Она забыла выключить звук затвора — но Марья, кажется, его даже не услышала, настолько была поглощена чтением.
Сонно протерев глаза, Пашка поворочалась и положила голову на согнутую в локте руку.
— Дым прозрачный воздух выел, комната глава в крученыховском аде,
Вспомни, за этим окном впервые руки твои иступлённо гладил…
— О, это то самое!.. — Марья обрадованно подскочила, оторвавшись от книги, потеряла равновесие и рухнула куда-то вниз прямо как коммунизм. Из-за спинки стула донесся сначала глухой удар, затем «ай!», а потом — «о-о-ой…».
— Ты как там, Ленин в джинсах? — обеспокоенно (но сонно) спросила Пашка, мельком взглянув на книгу, которую читала беспокойная душа. «И всякий, кто встретится со мной» — так было написано на обложке. Интересно, где она вообще умудрилась её откопать?
— Нормально… Даже не ушиблась, — Марья поднялась с пола, морщась и потирая спину. Кажется, соврала. — Но падать больно… С добрым утром, Паш.
— И тебя… Ты лохматая как стая чертей, ты знаешь об этом?
— Угу, просто я у тебя в комнате не нашла расчёску.
— Интересно, почему.
Осознав свою ошибку, Марья рассмеялась.
— Ты помнишь, как уснула? — протерев глаза, Лысая решилась на хитрость: ответ на этот, казалось бы, пустяковый вопрос дал бы ей понять, слышала ли Марья что-то из сказанного этой ночью, или же благополучно дремала и вообще ничего не слышала.
— Если честно, не помню, — та зевнула, снова забираясь на диван. Пашка подумала про себя: «Ничему не учится». Но ответ её оставил двоякое ощущение: с одной стороны, стало немного легче, но с другой… Лысая предпочла не думать об этом, и для верности сильно помотала головой.
Была суббота, поэтому сперва всполошившейся Пашке в школу идти не нужно было. Она решила проводить Марью до квартиры, где они с отцом остановились. Они смогли отправиться, только отведав маминых блинов со сгущёнкой — по выходным, когда не нужно было на работу, Марина Александровна Романова имела привычку их готовить. Наевшись, Пашка с Марьей покинули квартиру, однако от первоначальной цели отклонились сразу же.