Телефон завибрировал СМС-кой.
«Полька мне всё рассказала. А Пашка-то у нас герой! (´ڡ`)»
Пашка нахмурилась — чего он вдруг повадился так часто строчить ей сообщения? — и напечатала в ответ:
«Придумаешь тоже. Где ты нахватался таких идиотских смайлов?»
«Где нахватался — там уже нету ¯\_(ツ)_/¯»
«Значит, Полька ему всё рассказала… Хорошо, что хоть где-то что-то хорошо кончилось. Только хорошо ли? Её мама всё равно расстроена. Неужели, она настолько сильно его любила?»
Пашка поворочалась, снова встретив взглядом потолок родной комнаты.
Людская любовь настолько разнообразна, что невозможно понять, где она кончается, а где начинается. К примеру, забота почившей бабушки о Лизе — это была любовь? Определённо. А когда Кир изнасиловал Лизку — любил ли он её? Вряд ли, но она его — определённо, и очень сильно. Любил ли Полькин отчим свою жену? Возможно, но она его — гораздо сильнее. Полька его точно ненавидела.
«А кого я люблю?» — подумала Пашка, хмурясь. И сама себе мысленно отвечала: смотря, что понимать под этим словом.
Под конец песни к ней в комнату ворвался ураган Ладан, запрыгнул на кровать и устроил морду у неё на животе, довольно засопев. Иногда грустно поворачивал глаза, глядя на хозяйку по-щенячьи смирно. Пашка, улыбнувшись, потрепала его между ушей.
«Я люблю Ладана, потому что он здоровский. Родителей… наверное. Польку, потому что она ничего такая. Машку. Очень сильно. Исто… Так, нет, это лишнее. Вроде бы и всё. Но такое чувство, что я кого-то забыла…»
Они с Ладаном вздохнули практически одновременно, и Пашку это рассмешило.
Может быть, этого было достаточно?
3.
Она обещала себе, что на следующий же день постарается познакомить отца Кира и Лизку — это было совершенно необходимо теперь, когда старший Останцев знал, что вскоре у него будут внуки. Но на следующий день решимость её словно испарилась, потому что случилось кое-что, что выбило её из колеи.
Всё началось с утреннего СМС сообщения. Даже не дотянувшись ещё до телефона, сонная Пашка знала, что пишет ей какую-нибудь бессмысленную чушь Рубенцов. За последнее время он вообще начал слишком часто пользоваться своей привилегией писать ей сообщения и строчил их по любому поводу. Сперва Пашке это даже нравилось, но вскоре начало подбешивать.
— Ведь есть же Интернет, твою-то в корень! — предъявила она ему при встрече.- Какого хера ты мне СМС написываешь, я тебе Абромович что ли, столько денег на тебя тратить?!
— Извини… — Дима смущённо пожал плечами. — Сказала бы раньше, что не надо.
Но, кажется, спустя время он уже позабыл об этом разговоре, потому что Пашкин телефон завибрировал посреди скучнейшего урока МХК.
«Сходим в кино сегодня? ┌(ಠ_ಠ)┘»
Не сдержавшись, Пашка всё-таки хихикнула, и быстро напечатала ответ, стараясь не слишком привлекать внимание учительницы:
«Ты в паре метров от меня, ёбтвою мать… А что за фильм? Полька с нами?»
«У неё какие-то дела, так что давай вдвоём. На „Волшебников Риша“. Говорят, годнота».
«Не люблю фентези… Но чёб нет. Бабло-то есть?»
«Найдётся, я ж богатей… (¬‿¬)»
«Завязывай с этими идиотскими смайлами. Они клёвые, но я не могу найти такие знаки в телефоне и мне завидно.»
— Павлена, что это у тебя там такое интересное под партой? — спросила Тамара Львовна, заметив партизанские СМС-переписки. Вздрогнув, Пашка быстро сунула телефон в карман и взглянула на учительницу добрейшим из своих взглядов — какое-то время назад она никогда бы не подумала, что станет заниматься столь унизительными махинациями. Она даже смогла выдавить фальшивую улыбку! Хотя учителей это, зачастую, больше злило.
— Время смотрела, Тамара Львовна.
— Не знала, что смотреть время так весело. Итак, в восемнадцатом веке… — она вернулась к уроку, а Пашка взглянула в окно, за которым разгорался голубизной будний день, кажется, обещавший быть солнечным. Хотя синоптики, вроде бы, обещали сильные метели... но где они теперь?
«Что вообще со мной не так? – думала Пашка. – Я ж её терпеть не могла. Почему теперь я улыбаюсь так, будто кроме МХК для меня вообще ничего важнее нет? Глупости какие…» — думала Пашка, глядя пустым взглядом в исписанную страницу тетради. В правом углу красовалось чернильное торнадо, поблёскивающее на свету и немного продавившее бумагу, под датой слева было законспектировано начало урока — «Архитектура 18-19 веков» — которого хватило всего на несколько строчек; дальше Пашку разобрала скука и она принялась записывать случайно услышанные слова, не вдаваясь в подробности — ровно до того момента, пока не написал Дима. И почему, интересно, ему, сидящему с телефоном за первыми партами, никто ничего не сказал?
После урока она догнала его по пути в столовую и отвесила ему звонкую оплеуху.
— Ау! Это у тебя чё, вместо приветствия?!
— Когда в киношку-то собрался?
— А… Ну го сегодня после уроков. Последних двух нет, там алгебра с геометрией, а на Вагисовне другой класс. Уууу, лафа-а-а! — Дима довольно закинул портфель на плечо. — Вот бы Истомин подольше поваля… — он вовремя замолчал, но всё равно основной смысл его слов был ясен. Вместо того, чтобы разозлиться, Пашка лишь тягостно вздохнула.
— Извини. Дурак я.
— Э, Рубен, чё, в столовку-то идёшь? — позвал кто-то из одноклассников и Дима махнул им рукой.
— Ща, погоди, Сань! Ну так что, Паш, погоним в кинцо?
— Не. Что-то не хочется.
— Да ладно тебе, ты обиделась что ли? Ну я херню сморозил, сорян…
— Бля, да нормально всё, башку не забивай лишним. У меня просто есть дела.
Какое-то время поглядев на неё, Дима спросил:
— К нему пойдёшь? К Истомину?
— Ага. Давно я… Не была у него. Не время мне по киношкам шастать. Извиняй уж.
Дима лишь развёл руками.
— Ну как знаешь. Слушай, давай отойдём? Спросить кое-что хочу.
— Куда отойдём?
— Ну… Наверх. На пятый этаж.
Школа их, по сути, была четырёхэтажной. Но пятым этажом назывался чердак под самой крышей: вход туда обычно был заперт, но возле закрытой двери образовывался закуток, на котором обычно встречались те, кто прятался от общих глаз. Пашке никогда там не нравилось, и ей тем более не понравилось, что её туда зовёт Рубенцов: обычно, если на пятом этаже приватно болтали парень с девушкой, то, как правило, беседа включала в себя не только разговоры. По крайней мере, были такие слухи.
— Давай без этого. Тут и так почти нет никого, говори, что хотел, — настояла Пашка, не сдвинувшись с места.
Немного помявшись, Рубенцов произнёс:
— Ну… Ты в последнее время сама не своя. Я вот и думал с тобой в кино сходить, чтобы ты… развеялась что ли. Это всё из-за Истомина, да?
Сведя брови над переносицей, Лысая опёрлась ладонями на подоконник за спиной, согнула локти, оттолкнулась и запрыгнула на него, присев. Обычно на подоконниках сидеть запрещалось, но, как водится, разрешалось, пока никто из учителей не видел.
— Не только из-за него. У меня много чего происходит сейчас… Долго рассказывать.
Не хотелось выкладывать душу на подоконник. Как бы хорошо ни относился к ней Дима, становилось тошно от мысли, что он узнает про её чувства к Марье, к Лизке, к Истомину, ко всем, за кого она почему-то так сильно переживает.
— Да ладно тебе, всё с ним будет нормально…
Дима попытался её утешить. Только вот почему-то от его заверений стало только хуже.
— Что значит — «сама не своя»? — Пашка попыталась рассмеяться. — Копыт у меня вроде не выросло.
— Ты учиться начала, — стал задумчиво перечислять Дима. — Волосы отрастила, прикид сменила, сраться со всеми перестала, даже не материшься почти.
Сердце как будто накрыли плотной, горячей подушкой: стало тяжело и душно.
— Что, не нравится?
— Не в этом дело. Просто мне иногда кажется, что с тобой всё это происходит из-за той драки с Клоунами. И я… — он набрал в грудь воздуха перед тем, как сказать:
— И я хотел помочь.
— Что ж у вас, блядь, за привычка лезть ко мне в душу? — вскипела Лысая. — Какого лешего ты себе наплёл, Рубен? С чего ты, мать твою, взял, что это из-за драки? Или из-за Истомина? Я, сука, меняюсь так, как хочу, ясно?! И про то, что волосы отрастила — извини пожалуйста, но если бы не один долбоящер — я бы их и не сбривала!