«Обманщица».
— Паш, ты чего…
— А ничего! Заебали вы все! Лезут, блядь, в душу, толкуют всё как хотят, то мне, блядь, одиноко, то мне страшно, то я вообще меняюсь как-то странно… Что у тебя за сраная привычка брать и менять меня по своему усмотрению?!
— Да ничего я не хотел менять! — сказал Рубенцов громко. — Я просто помочь хотел!
— Пошёл ты на хуй со своей помощью, ясно?! Ты, долбан, думал, что помог мне пару раз — и мы стали друзяшками? Как бы, блядь, не так, ты мне вообще по барабану, ясно?!
Она надолго замолчала, глядя в лицо Рубенцову. В голове её промелькнула мысль, что в чём-то он и прав: в последнее время она действительно потеряла почти всё, что создавало её несколько месяцев назад. Татуировки уже не видно под ёжиком волос. Стёрлись полосы на запястьях от браслетов, порой не снимаемых месяцами — Пашка как-то постепенно ото всех их избавилась, снимая один за другим. Всё исчезло — что осталось?
Она развернулась, собравшись уйти, и увидела невдалеке от себя Польку, глядящую на них во все глаза. Интересно, сколько она услышала?
— Вы что, поругались? — спросила она, подойдя к ним.
— Мы с этим долбоёбом и не мирились, — бросила Пашка хмуро, миновав Польку и направившись к лестнице.
— Ну и вали на хер, Лысая! — крикнул ей в спину Рубенцов.
Они разошлись в разные стороны — просто чтобы не идти в одну.
Вместо четвёртого урока — литературы — Пашка пошла в туалет на третьем этаже. Подумала о том, чтобы запереться в кабинке, как это обычно делали те, кто хотел беспалевно подымить, но потом подумала, что смысла в этом особо нет. Посмотрела на себя в зеркало, всё заляпанное и грязное.
«Мне так… даже идёт» — подумала она, глядя на свою причёску. И тут же сжала кулак так, что ногти заболели: раньше она о таком совсем не думала! Что вообще происходит? Она несильно стукнула зеркало костяшками.
«Я меняюсь, как хочу, ясно?!»
«Обманщица.»
Пашка уронила голову, склонившись над раковиной.
Она действительно менялась — настолько быстро, что уже сейчас в ней почти не осталось ничего, что было раньше. Но хорошо ли это? Может быть, снова побриться налысо? Снова обнажить татуировку, начать носить треклятые браслеты? Едва Пашка подумала об этом — ей стало тягостно. Возвращаться к прежнему образу жизни не хотелось.
«Ну ты сама подумай, — сказал ей внутренний голос, — у тебя ведь появились друзья. И даже не один, и не два. Как только они поняли, что ты вовсе не такая злая, они подружились с тобой, прониклись к тебе симпатией. И ты поняла, что поддерживать лысину бессмысленно — эти люди принимают тебя, вместе с твоими птицами, такой, какая ты есть. Разве плохо, что ты меняешься в лучшую сторону ради них?»
Пашка выдохнула носом воздух. Подняла глаза, взглянув в них в зеркале. Серые были глаза, сердитые.
— Не плохо, — сказала она себе тихо, — но мне опять больно. Замкнутый круг какой-то.
«Действительно. Дружить с кем-то — значит хоть когда-нибудь с ним расставаться или ссориться. Но если ни с кем не дружить, или держать людей на дистанции — татуировкой например, — то ты и не поссоришься ни с кем, и больно тебе от расставания с ними не будет. Только вот кем тогда будешь ты сама?»
Заткнись!!! — взбесилась Пашка, поздно поняв, что сказала это вслух. Взбесило её то, что внутренний голос, кажется, был кругом прав, но правду признавать ужасно не хотелось.
«Вот бы поговорить с Истоминым…» — подумала она невольно. Гордость внутри привычно начала отрицать, но теперь даже она не нашла аргументов в свою защиту. Пашка давно призналась сама себе, что Истомин нужен ей. Что он понимает её лучше остальных, и хорошо к ней относится, несмотря на то, что иногда позволяет себе идиотские остроты.
Вспомнилось, что уже несколько дней как не звонила ей Ксения. Пашка и сама не хотела навязываться, и понимала, что как только Истомин проснётся — Ксения тут же её наберёт, они договорились. А пока она решила её не тревожить.
Пашка спустилась вниз, вспомнив, что раздевалку ей раньше времени никто не откроет. Пришлось снова плести чушь про больницу и плохое самочувствие, и показывать одну и ту же справку из медпункта, полученную ей ещё в начале десятого класса. Нехотя, молодой охранник открыл ей дверь, выпуская на свободу.
4.
На улице — перед самым мартом-то! — неожиданно разразилась сильная, воющая метель. Укрыв голову капюшоном, и упрятав нижнюю часть лица в подаренный Истоминым шарф, Пашка направилась домой: из школы она уже сбежала, а для прогулок и походов по больницам погодка была не самая подходящая, стоило подождать, пока природное буйство устаканится.
Ксения почему-то не брала трубку. Чуть не отморозив пальцы, Пашка на ходу быстро напечатала:
«Привет, позвони, пожалуйста, как будешь свободна. Я хочу знать, как дела.»
Уточнять не требовалось — Ксения наверняка поймёт, о чём речь. Почему-то на душе было неспокойно. Ксения, конечно, не походила на человека, легко поддающегося отчаянию, но много ли у неё было людей, готовых поддержать её в трудную минуту так же, как она поддерживала Истомина?
Чтобы отвлечься от дурных мыслей, Пашка включила музыку. На душе было паршиво: ссора с Рубенцовым давала о себе знать. Его стеклянный взгляд так и стоял у неё перед глазами. Только он подумал, что всё наладилось, как она сказала ему, что никогда не считала его другом.
«Интересно, парни обижаться умеют?» — подумала она равнодушно. Девушкам обычно только повод дай, однако все парни, с которыми была знакома Пашка, совсем не выглядели как люди, которые могут обидеться на грубое слово. Обидеться — то есть, грустно поглядеть, вздохнуть и уйти. Врезать за грубость, конечно, мог каждый, но это иная степень обиды. Мерзкий Патрушев, до сих пор при встрече ненавидяще сверлящий её глазами, судя по всему, обижаться умел, но он и выглядел, и вёл себя так педиковато, что у Пашки даже язык не поворачивался приравнять его к парням. Так что он был исключением из правил.
Но неужели, Рубенцов обиделся на неё? Нет, наверняка просто взял и принял, как данность. Скорее всего, у парней так это и работает. Решив, что так оно на самом деле и есть, Лысая прогнала его из-под черепа. Забот сейчас и так хватало.
— Блин, ну и холод… — прошипела она, чувствуя, как метель пронизывает щёки ледяными иглами.
Домой она вернулась полноценным снеговиком: отфыркивалась и отряхивалась так, что Ладан, наверное, на радостях посчитал, что хозяйка его превращается в собаку, и несколько раз жизнерадостно гавкнул на всю квартиру. Пашка, стянув с себя куртку и шарф, сначала отыскала на кухне залежи макарон с трюфелями, запертые в кастрюле, поставила их в микроволновку разогревать. Слушая пиканье таймера, Лысая решила, что больше не выдержит, и отправилась в душ, смирившись с тем, что по выходу из него еду придётся разогревать ещё раз. Слишком замёрзла.
Тугие горячие струи не очень-то поднимали настроение, но жить под ними становилось немного легче. Вышла Пашка аж спустя полчаса, зато согревшаяся и разомлевшая. Пообедала макаронами, и только потом вспомнила про телефон, оставленный в куртке.
Когда она достала его, на закрытой раскладушке мигал индикатор: пришло сообщение. Молясь, чтобы это не был очередной привет от оператора, Пашка раскрыла телефон.
«Паша, Олег уехал в Москву. Сменил номер, сказал, что сюда не вернётся. Просил передавать тебе привет. Прости что раньше не написала.»
Пашка осела на пол прямо в коридоре, возле курток.
Раз за разом она перечитывала сообщение, не в силах поверить в то, что складывали буквы. Уехал? Он ведь лежал в коме, куда он на хрен мог уехать? И если даже уехал — почему ей ничего не сказал? Ни слова! Такого просто не могло быть. Пашка набрала номер Ксении — но та не брала трубку. Раз за разом, она набирала её несколько раз, но результат по-прежнему был нулевым. Никто не отвечал, и это порядком раздражало. В другой ситуации Лысая стала бы спрашивать себя «её что там, еноты сгрызли?!», но содержимое СМС быстро выветривало из-под черепа шутки.