1.
— Нет… — пролепетала она, во все глаза глядя на Ксению. — Этого… быть не может. Где… он?
— Проходи, — сказала Ксения бесцветным голосом. Пашка, едва вспомнив про уроненный телефон, наспех подобрала запчасти и сгребла в карман.
В квартире Истомина было тихо. Лежала кое-где его одежда, была прислонена к стене его гитара. Выглядывала из приоткрытого шкафа весенняя пара обуви. Порядок Истомин не очень поддерживал, но и бардака не разводил: всё в квартире словно говорило о том, что он на минутку вышел и скоро вернётся.
«Я ошиблась, пожалуйста, пожалуйста, скажи, что я ошиблась.»
Ксения прошла на кухню, сев за стол. Возле него стояло множество пустых стеклянных бутылок — а на столе одна открытая. Ксения наливала и пила из чашки.
Пашка молча прошла, замерев на пороге.
— Уверена, что хочешь знать? — спросила Ксения незнакомым голосом, не глядя на неё.
— Да.
Ответа не последовало. Вместо него Ксения достала из кармана джинсов согнутый пополам листок и положила его на стол. Медленно взяв, Пашка развернула лист в половинку А4.
«МЕДИЦИНСКОЕ СВИДЕТЕЛЬСТВО О СМЕРТИ»
Она не хотела опускать глаза и читать дальше — но опустила и прочла:
Фамилия, имя, отчество умершего (ей): Истомин Олег Петрович
Пол: мужской
Дата рождения: 1986…
Будто бы со стороны Пашка услышала тихий хрип, исходящий из её рта. Она пыталась что-то сказать, но буквы на бумаге плясали перед её глазами. Руки не тряслись — они похолодели. Прислонившись спиной к стене, Пашка медленно съехала на пол.
Медленно-медленно тикали на кухне часы. В памяти звучал его голос: птицы под черепом до сих пор его помнили.
«–…глаза у неё в такие моменты были злые — ты бы видела. Злые, но всё равно красивые. Я ещё в тот раз, когда тебя чуть с котом на руках не сбил, подумал, что вы очень похожи. Настя, правда, кошек особо никогда не любила.
— Ага, и увидев, как мы похожи, решил мне отомстить и кинул на лопатки. Между прочим, было довольно больно.
— За тот раз извини, погорячился. Старшие классы и четыре года вуза, а потом ещё и год в армии дали мне неплохой урок: нужно стараться дать отпор, когда на тебя лезут, если не хочешь, чтобы лезли в дальнейшем. Это не всегда помогало, но чаще всего…»
Где-то далеко всхлипывала еле слышно Ксения.
Пашка не знала, в какой именно момент её сердце разорвали подобные взрыву боль и отчаяние, настолько сильные, что стерпеть не было никаких сил. Лысая взревела, разорвавшись плачем, настолько громким, что он разнёсся по всей квартире. Она не помнила, когда ещё ревела так сильно. Она стихла лишь, когда воздуха в лёгких не осталось, а уставшее горло заболело и, не в силах кричать, спрятала лицо в колени.
Всё не может быть так, твердила она себе. Нельзя, чтобы так глупо люди уходили из жизни. Это ведь всё по её вине. Если бы на неё не ополчились Клоуны, если бы Истомину не пришлось бы тогда спасать её с концерта — тогда он не попал бы под раздачу и остался бы жив. Но нет — пока не дошло до этого, она чувствовала себя в безопасности. Говорила себе, что не виновата.
Вот к чему всё это привело.
Слёзы были горячими и солёными как море. Пашке казалось, что они текут в ней вместо крови — и по капле вытекают из её глаз ручейками жизни.
«- Ты учитель? Во дела! Никогда бы не подумала.
— А ты?
— Лысая.
— Это я, как ни странно, уже вижу.
— Кликуха у меня такая, дурень. Погоняло.
— Я предпочитаю называть людей по именам.
— А на хера тебе моё имя сдалось, очкарик?
— Неужели просто его назвать труднее, чем щетиниться, как дикобраз?
— Паша меня звать. Полное — Павлена.»
Её кто-то гладил по голове. Рука была женская — холодная и сухая, и вместе с тем очень нежная.
— Это всё из-за меня, Ксюш. Это из-за меня он…
— Нет, Паша. Это не из-за тебя.
— Из-за меня.
— Ну-ну, — Ксения, присевшая рядом, обняла её: Пашка уткнулась ей в грудь, снова отчаянно заплакав.
— Я не хотела, я правда не хотела! — шептала она сквозь слёзы, и слова царапали охрипшее горло. — Я не думала, что они… на него…
Ксения продолжила успокаивать её, гладить и шептать что-то утешительное, хотя сама выглядела как человек, которого нужно успокоить. Пашка ничего не могла с собой поделать. Она думала о том, что если бы они не подружились — не было бы сейчас так мучительно больно, словно тысячи игл вонзаются в сердце и раздирают его в разные стороны. И слёзы не были бы такими горячими.
Но это Истомин заставил её. Это он сказал ей: тебе нужен друг. И по его вине они подружились. И теперь из-за него сейчас так невыносимо. Всё кругом из-за него. Он постоянно лез не в своё дело. Постоянно что-то кому-то пытался доказать. Постоянно острил, причём с таким надменным лицом, будто считал себя выше других. Постоянно ухмылялся. Часто шутил. Поддерживал совершенно чужую ему девушку, и даже один раз спас из невероятной передряги, а после помог справиться с разбушевавшимися нервами.
«– Мне ничего не нужно. Я просто хочу тебя спасти. Ты интересный человек, Павлена.
— Спасти — меня? Ты больной мудак, и в башке у тебя каша вместо мозгов. Мне, как видишь, угрожаешь только ты, так что, будь добр, спаси меня от своей мерзкой хари!»
Пашка не знала, как оказалась в чьей-то кровати, укрытая толстым одеялом, но, припомнив, что она, кажется, у Ксении, она свернулась калачиком, позволив теплоте разлиться по уставшему и замёрзшему телу. Ничего не хотелось. Ни о чём не думалось. Она просто закрыла глаза и провалилась в пустую дрёму без боли, слёз и сновидений.
Проснувшись на следующее утро, Пашка инстинктивно подумала о том, что ей пора в школу.
Помня обо всём, что произошло, она встала и отправилась умываться. По пути в ванную заглянула в кухню. Там спала за столом Ксения, опустошившая очередную бутылку. Угнетающее зрелище не вызвало никаких эмоций: Лысая включила свет и зашла в ванную.
В зеркале её встретило её лицо. Сонное, скучное, высохшее, с покрасневшими глазами. Пашка чувствовала себя так, будто она прожила не одну сотню лет, а с утра ей сказали, что смерть подождёт, и необходимо прожить ещё несколько мучительных сотен.
Так лучше, — подумала она равнодушно, вытирая лицо. В голову пришла мысль: лучше быть мёртвой, чем живой.
У этого выражения, думала она, надевая и зашнуровывая ботинки, есть как минимум два понятия. Либо она обозначает, что стоит сдохнуть, либо — жить так, будто ты уже мёртв. И Пашка, застегнув молнию на куртке, решила, что подумает, какое ей понятие для себя выбрать. Потому что, в общем-то, значения это не имеет.
Телефон показывал несколько пропущенных вызовов от родителей, но Пашка не стала звонить им. Безразлично решила, что просто возьмёт сумку из дома и отправится в школу.
Метель на улице кончилась: над головой стояла голубизна.
Надо идти в школу, твердила себе Паша. Хотя уже не была уверена, так ли ей надо.
«Надо, чтобы… а какие я раньше находила причины?»
«Посещать уроки. Делать задания. Чтобы нормально сдать экзамены. Чтобы поступить в Питерский вуз.»
«А зачем мне в Питерский вуз?»
«В Питере Марья.»
«Разве не плевать?»
«И правда. Плевать.»
Всего лишь ещё одна дурацкая привязанность, сковывающая её по рукам и ногам и заставляющая её себя ненавидеть. По сути, она ничем не отличается от Истомина. А если она начнёт с кем-то встречаться, и про неё забудет? А если с ней тоже что-то случится? Никто ведь не застрахован от исчезновения. Что будет тогда?
«Привяжусь — и снова будет больно.»
Хрустел под ногами снег. Стоял холод.
Родители. Марья. Лиза. Ксения. Полька и Рубенцов. Зачем они нужны? Зачем они все, если всё равно когда-нибудь, рано или поздно её оставят? Подумав об этом, Пашка вспомнила о татуировке, и отчего-то явственно почувствовала её наличие на виске. Точно. Та Лысая, которой всё по барабану, всегда была здесь. Просто её заменила добродушная Пашка Романова — но настало время сменить курс. Вернуть всё, как было. Ей никто не нужен — и Лысая никому не нужна.
И так гораздо лучше.