Отыскав в родительской заначке купюру в пять тысяч, Лысая без тени сомнений присвоила её себе. Весь день провела в Интернете, слушая музыку и ища вписки в городе — всё равно какие. Всё это время телефон пытался звонить, но она бросала трубку, даже не глядя, кто её ищет. За час до времени, когда обычно приходили родители, она выключила компьютер, оделась, захватила с собой паспорт и ушла из квартиры.
Несколько раз в отражениях встретила собственное лицо — не убитое, как у Ксении, и не заплаканное. Мёртвое. Равнодушное.
Сто рублей потратила она на то, чтобы в ближайшей парикмахерской снова побриться налысо. На оставшиеся деньги купила несколько бутылок водки в магазине, где паспорт не спрашивали. А после этого, сверив адрес, отправилась на ближайшую вписку, на которую обещалась прийти.
В квартире, где собралось два или три школьника, семь студентов и два взрослых мужика, Пашка никого не знала. Но она принесла пакет с бухлом, и вопросов задавать ей не стали. Быстро влившись в компанию, она в голос смеялась над чьими-то идиотскими историями, пила из горла и чувствовала, как медленно, неохотно отступает тяжесть — и пила ещё больше.
— Я… — заплетающимся языком пыталась объяснить она кому-то, не понимая, почему даже с пятой попытки ей не удаётся ничего найти в пластмассовом стакане, — Я ж тебе обсняю… Бро-о-сь ты её нахуй, не нужна она тебе! — она почувствовала, что её вот-вот вырвет и поспешно двинулась в сторону коридора. Кто-то сильно толкнул её: она покачнулась и рухнула прямо на какую-то парочку, занятую друг другом. Пластиковый стакан потерялся где-то в беспорядке.
Вокруг было темно, а она чувствовала, как чей-то язык упорно лезет в её рот, а руки шарят по её телу в поисках наживы. Первое время она была не против и даже отвечала на поцелуи, но затем ей стало душно и она пнула неизвестного в живот, выбираясь из туалета, насквозь пропахшего рвотой. Дверь за собой она на всякий случай захлопнула — в неё тут же начали долбиться.
— На, попробуй тоже, — кто-то в кругу протягивал ей мятый косяк. Взяв его двумя пальцами, Пашка затянулась.
Спустя время гравитация будто бы усилилась во много раз: её буквально вдавило в пол, глаза обрели невероятную чёткость, а в туалете, судя по звукам, кто-то кого-то насиловал Но Пашка не то чтобы подняться — даже думать об этом не успевала, потому что язык её тараторил с невероятной скоростью всё, что приходило на ум. Она объясняла какие-то математические правила сидящему рядом мужику, перескакивала с одного на другое и почти дошла до обсуждения смысла жизни. Ей казалось, что если она замолчит, то случится что-то плохое, поэтому нужно постоянно говорить, а ещё не забывать дышать. Как только она вспомнила про последнее, то ей вмиг овладела дикая паранойя: она жадно и громко вдыхала в себя воздух, боясь задохнуться. Над ней кто-то посмеялся, а крики из туалета неожиданно смолкли, как будто кому-то заткнули рот.
2.
Ей казалось, что она проснулась раньше всех. Несколько людей уже исчезло из квартиры, в туалете уснула над унитазом полураздетая девушка, на которую Пашка, умываясь, старалась не смотреть. Чувствовала она себя более-менее нормально, даже голова не очень-то болела. Только в горле было сухо. На кухне сидел широкоплечий парень в белой футболке, с щетиной и заспанными глазами. Кажется, не ложился.
— Чё, похмелье? — равнодушно спросила Пашка, заглядывая в чужой холодильник как в свой собственный. Припомнила, что парня, вроде бы, зовут Тимуром. Безразлично отметила про себя: симпатичный.
— Нет. Просто сижу.
— Шёл бы домой, чё тут ещё делать.
— В общагу с утра не пускают. Там с восьми часов.
— А сейчас сколько?
— Без двадцати. Посижу немного и пойду.
В холодильнике отыскалась бутылка йогурта. Решив про себя, что всё равно отсюда вскоре свалит, Пашка бесцеремонно откупорила её и сделала глоток. Йогурт кислил: кажется, был просрочен.
— Я тебя раньше тут не видел, — сказал Тимур. — Ты чья-то знакомая?
— Ничья.
— А парень есть?
— Нету.
— Давай встречаться.
— Давай.
Пашка села за стол, поставив бутылку йогурта рядом с собой, подпёрла голову рукой, взглянув на Тимура. Он и правда был симпатичным.
— Чёт ты молчаливый. Я тебя бросаю.
— Любовь, ты так жестока, — без особого сожаления ухмыльнулся Тимур, потерев глаз. — А ты вчера неслабо так нахуярилась, Лысая.
Пашка почувствовала тошноту и поспешно отставила бутылку с йогуртом в сторону. Решила, что больше ни глотка не выпьет.
— Была причина.
— Что, парень бросил?
— Да если бы.
— А что?
— А тебе какое дело? Просто мне никто нахуй не нужен. Буду бухать как чёрт, пока не сопьюсь нахер. И сдохну в канаве какой-нибудь.
— Почему?..
— А потому что какая разница, паря? Мы уже в канаве, очухайся. Сидишь тут, блядь, весь из себя бедненький несчастненький, хотя вон, иди работай, делай что-нибудь! Родителям вон дачу построй, или чё там ещё…
— Нет у меня родителей, — сказал Тимур негромко. — Я детдомовец.
— И чё? — спросила Пашка безразлично, мельком подумав, что кого-то ей это «и чё?» напоминает. — Я тебя теперь пожалеть должна? Мне вообще похуй. Я говорю тебе: ты, судя по виду, нормальный парень, не то, что те чувырлы, что здесь вчера набухались… Вали отсюда, ясно? Проваливай. Нечего тебе тут делать. У тебя… вся жизнь впереди.
Из гостиной донеслись голоса: там кто-то проснулся. Пашка поспешно поднялась на шатающихся ногах, икнула и побрела на выход.
— А у тебя? — спросил Тимур ей вслед. — Ты чёт на старуху не похожа…
Лысая неопределённо махнула рукой, не оборачиваясь.
— А какое тебе до меня дело? О себе заботься лучше.
Больше никто из них не сказал друг другу ни слова.
Так продолжалось почти неделю.
Тот, кто хотел, легко мог найти в их городе вписку — сложность была лишь в том, чтобы найти такую, после которой можно было вернуться в целости и сохранности, при своих деньгах и телефоне, и не впустив в себя тех, кого впускать не хотел. По прошествии шести дней Пашке показалось, что она пережила настоящий ад: ей случалось ночевать в выжженных от курева квартирах, напоминающих притоны, на лестничных клетках в компании пьяных незнакомцев. Случалось красть деньги из карманов спящих людей, а как-то раз почти обокрали её, но она вовремя проснулась. Несколько раз она согласилась на секс, но не было ни разу, когда после него она осталась довольна. Пару раз ей даже предложили «гречку», но что-то помешало принять предложение. Лысая толком и не помнила, что. С ней случалось многое, и, просыпаясь каждое утро, Пашка думала о том, что лучше бы всё так и оставалось. Жизнь, катящаяся под откос, полная случайных связей на одну ночь, зато связей ярких, зачастую тёплых и искренних. Песни под гитару, какие-то мелкие приключения, неизбежные вызовы соседями милиции… Всё это занимало её по ночам, тогда как дни она коротала в заброшке, где ей наконец-то удавалось выспаться, накрывшись притащенным с какой-то вписки грязным пледом.
Пашка несколько раз приходила домой, когда родители были на работе, и оставляла записки, мол, всё со мной в порядке, скоро вернусь — правда, она и сама не знала, когда настанет это «скоро».
Сама себя она погрузила в мутный кокон, спрятавшись от прежней своей жизни. Старалась не думать о том, что будет, не думать про Истомина, Ксению, Лизку, отца Кира… Все эти люди не имели никакого права как-либо от неё зависеть. И пусть, решила Лысая, выбираются из своего говна сами.
Мартом сменился февраль, и все уже давно перестали звонить ей на мобильный, поняв, что это бесполезно. В город пришла безрадостная, серая весна, на которую Пашка глядела безрадостными, хмельными глазами. Иногда даже напиваясь в хлам, она думала, что, может быть, стоит прекратить? Перестать уже бухать как проклятой, шляться по злачным местам, от которых бы даже Кир поморщился? Но Пашка затыкала сама себя, говоря, что это ничего не изменит.
Всё кончено.
Голова её болела всё чаще, но боль эту Пашка запивала алкоголем; пару раз на спор смешала водку с коньяком, от чего целую ночь провела скрючившись, в обнимку с унитазом, и с тех пор живот очень часто напоминал о себе периодической болью — потому что нормально есть она тоже перестала, и перебивалась чем придётся. За короткое время она приобрела около десятка «друзей» на одну ночь, которые были с ней дружелюбны и приветливы, но ничего от неё не хотели. Им было всё равно, что на свете есть Пашка Романова, и в этом ей виделось их главное достоинство. Больше она не шла ни к кому на встречу, не лезла никого спасать от обидчиков, потому что знала, что всё без толку. Люди всё равно нарвутся — и только ей больше достанется. А она девушка, и драться вообще не должна.