— Ага, если вообще на вписке.
— Я надеюсь, что на вписке. Не на улице же ей ночевать.
— Может, у друзей…
— Тогда я буду искать и завтра, но уже одна.
— Ерунды не болтай, — серьёзно сказал ей Дима. — Я с тобой буду.
— Ты же говорил, что не хочешь Пашу выручать…
— Ну говорил. И до сих пор не хочу. Но ты вон как стараешься. А что, если в неприятности попадёшь? Кто-то же должен быть с тобой рядом. Так что будем искать — пока не найдём. А там уж сама её уговаривай, как возвращаться…
Полька в мгновение ока исполнилась тёплой молчаливой благодарности Диме, и в порыве чувств ткнулась головой в его плечо.
В этот момент завибрировал телефон. Кажется, первая волна вибрации ещё не успела закончиться — а Полька уже приняла звонок.
— Да?
— Я её нашёл, — сосредоточенно и тихо сказал Максим в трубку. — Она на крыше.
2.
Когда Полька с Димой подбежали к дому на Профсоюзной, Илюшка с компанией были уже возле подъезда — не хватало только Бульбазавра, он, судя по их словам, попросился домой. Все они стояли, задрав головы вверх и, поглядев в ту же сторону, Полька почувствовала, что вот-вот рухнет.
Пашка сидела, кажется, не видя их, на краю крыши, свесив ноги вниз. Несмотря на большое расстояние, её профиль был узнаваем — по крайней мере, Полька точно подумала, что ни с кем её не спутает.
— Вы не поднимались?
— Нас в подъезд не пускают, — тихо сказал Илюшка, не сводя с Лысой глаз. — Поздно уже, десятый час… Думают, мы хулиганы.
— ЭЙ, ЛЫСАЯ!!! — крикнул Дима, приложив ко рту ладони рупором. Никакого эффекта — она, кажется, даже голову не повернула. Зато дверь подъезда открылась — и Полька бросилась вперёд, помогая женщине вытащить коляску на улицу.
— Вы ждите тут, или в подъезде! — быстро сказала она ребятам. — Я пойду к ней.
— Поль, ты что, серьёзно?! — удивился Дима. — На крышу полезешь?.. Там же…
— Да там ход открыт! — сказал Илюшка. — Мы с Пашей его и открыли… Вот так она и…
— Не важно! Просто подождите нас. Сами не лезьте, мало ли что может быть…
— Ты думаешь, она прыгнет? — испуганно спросила Аня Гриб.
— Больше на крыши лезть незачем… — авторитетно заявил Максим. Не слушая их больше, Полька бросилась к лифту, вызывая его.
Слишком долго: он застрял где-то наверху. Не выдержав, Полька побежала по ступенькам, перепрыгивая через одну. Сердце бешено колотилось. На глаза почти выступали слёзы от напряжения. Добежав до девятого этажа, Полька еле отдышалась. Нашла лазейку между прутьями. Кое-как протиснулась туда — в толстой куртке это было непросто! — и затопала по ступеням, побежав к чердаку. Запнулась: нога её вошла в широкий проём между ступенями. Полька больно растянулась на лестнице, чуть не заплакав. Но собралась с силами, слабыми руками кое-как зацепилась за прутья и выбралась. Нога была поцарапана и болела. Но Полька, хромая, доковыляла до люка, ведущего на крышу, и выползла туда на коленях.
Дул пронзительный ветер.
Полька видела Пашкину спину: она сидела на краю крыши без шапки и без капюшона. Было темно, и крышу ничего не освещало, но Полька всё равно понимала, кто сейчас смотрит вниз.
Она осторожно прокралась вперёд, выпрямилась из-под проводов и глубоко вздохнула.
— Тебе не холодно? — спросила она громко.
Пашка удивлённо повернула к ней голову.
— Ты что тут делаешь?
— А ты как думаешь? — выдохнула Полька. — Тебя спасаю.
— Не надо меня спасать, — сказала Пашка холодно. — Ты зря пришла. Сейчас прыгнула бы — и никаких больше проблем. Может, хоть с Истоминым увижусь.
— Не надо, — машинально произнесла Полька, протягивая руку к подруге. — Паша, не надо этого делать. Пойдём домой.
Лысая не двинулась с места. Наоборот, повернула голову и посмотрела куда-то вниз. Даже как-то странно шевельнула руками, будто стараясь оттолкнуться. Полька внутренне напряглась, чувствуя, что вот-вот вскрикнет.
Пашка не прыгала. Спустя время до Полькиных ушей донёсся тихий мотив.
— …через две сигареты автобус придёт, увезёт он туда-не-знаю-куда, всё равно меня там никто не ждёт, не будет ждать никогда…
Ничего грустнее Полька в жизни не слышала. Голосу Лысой будто бы подпевал ледяной ветер, развевающий, как флаг, тишину крыши и безразличный шум города.
Достав из кармана куртки сигарету, Пашка щёлкнула зажигалкой. Закурила. Польке казалось, что это совсем другая Пашка сидит сейчас на краю крыши девятиэтажного дома, закуривает и планирует прыгнуть.
«Нет, — подумала Полька спокойно, — я не уйду отсюда без неё. Либо с ней… либо за ней.»
Эта простая мысль окончательно расставила в её сознании все точки над «i». Полька совершенно точно и окончательно поняла, что не сможет уйти с этой крыши без Пашки. Не сможет. И не уйдёт.
— Паша, — спокойно сказала она, — если ты собралась прыгать — то я с тобой.
— Дура что ли? — равнодушно спросила Лысая, пуская в воздух облако дыма. — Мы ж не Бонни и Клайд какие-нибудь. У тебя вон… вся жизнь впереди.
— У тебя тоже. И не говори так, будто ты старуха!
— А я не хочу жить, — Пашка пожала плечами. По-прежнему не оборачивалась.
Где-то наверху горели звёзды, но их сейчас не было видно.
— Почему я должна просто взять и… и жить дальше? — спрашивала она. — Если те, кто меня понимают целиком, блядь, и полностью, умирают по моей вине — скажи, почему я вообще ещё жива? Я разве этого заслуживаю? Нет, Поль. Не заслуживаю. Меня вообще не должно быть. Так нет, вот она я. Сижу тут, как идиотка… Ещё и сомневаюсь, прыгать или нет.
— Пожалуйста, выслушай меня, — сказала Полька спокойно, хотя изнутри её будто бы колотило гигантским отбойным молотом. — Послушай меня, пожалуйста.
— А почему я должна?
— А какая разница? Если ты… собралась прыгнуть, какая разница, потратишь ли ты ещё две минуты, или нет?
— Сидеть, сука, холодно тут, — сказала Лысая, ёжась.
Полька набрала воздуха в грудь. Её больше не трясло, по крайней мере, не от страха или волнения: определённость расставила всё на свои места. Ей тоже было холодно. И больше всего хотелось, чтобы Паша сошла с края крыши.
— Я не так долго тебя знаю, Паша, — медленно начала Полька, — но сколько помню этот год, меня всегда удивляло, насколько ты сильная. Ты всегда всех спасала, знаешь? Меня и Илюшу. И наверняка не только нас. Я больше никогда не встречала таких людей, как ты. Ведь если бы не ты, я бы с Ксенией не познакомилась, и до сих пор жила бы с отчимом. Моя жизнь была бы адом. Так что… Знаешь, я тебе благодарна. Очень. И не только за себя, или за то, что ты сделала — а за то, что ты такая, какая ты есть.
Она продолжала говорить, чувствуя, как растёт уверенность в её голосе.
— …от ошибок ведь никто не застрахован. Но я правда искренне люблю тебя и то, что ты такая, какая ты есть. И тебе плевать, и всегда было плевать, какой тебя хотят видеть другие. И не только я, мы все тебя любим, Паша. И твои родители, и Дима, и Илья, и Маша, и Ксения… И тот Истомин, который… ушёл. Я уверена, он тоже очень сильно тебя любил. За то, что ты — одна-единственная на свете Паша Романова по прозвищу Лысая, у которой татуировка «STAY AWAY», и которая решает примеры совсем не так, как это нравится учителям… Мне Дима рассказывал. Поэтому, — она набрала воздуха в грудь, — поэтому неправильно то, что ты так сильно себя ненавидишь! Я знаю, что тебе будет всё равно, если ты умрёшь! Но нам… Нам будет не всё равно, потому что живым… живым всегда труднее, чем мёртвым!
Паша замерла на месте, кажется, даже не шевелясь.
Полька сделала шаг к ней. Ещё и ещё один — маленькие шажки.
— Ведь с тобой… Когда вы общались с ним, с Истоминым… Ведь он с тобой себя по особому вёл, так? Не так, как с другими?
— Мне откуда знать, — тихо сказала Пашка, по-прежнему не оборачиваясь.
— А я знаю. Я верю, что это было так. И тебе не стоит убивать себя, потому что… Потому что только ты его таким помнишь, понимаешь? И больше никто. И если ты умрёшь… кто будет помнить об этом? Если человек и правда жив, пока жива память о нём — то кто, кроме тебя, вспомнит обо всём, что между вами было? Ты ведь просто ещё раз его убьёшь!