Почему-то в классе был теперь ещё и отец Кира: стоял поодаль у окна, с гордостью глядя на сына. Пройдя вперёд, Пашка встретилась с ним глазами, взяла мел из руки Истомина (мельком почувствовала тепло его сухих пальцев), повернулась к доске…
— Павлена, как это решать?
Сзади шумел четвёртый «А», совершенно мешая сосредоточиться, и Пашка, глядя на страшный пример с интегралами, понимала, что она должна это решить, но они это ещё не проходили, и пройдут не скоро. А Бобых кричала на класс так громко, что уши закладывало. Пашке захотелось реветь от страха и отчаяния, когда чья-то рука взяла у неё мел и погладила по голове.
— Ну ничего-ничего, это же совсем просто, — сказала Марья, по сравнению с ней взрослая и высокая. Она, улыбаясь, взяла у неё мел и стала решать на доске пример. Бобых на неё закричала, и Пашке стало ужасно зло и обидно, и захотелось ударить вредную учительницу…
— Ну вот и всё, — сказала Марья, доведя пример с логарифмами почти что до конца, — теперь, Паша, просто напиши ответ после знака «равно». Это совсем просто.
Пашка обернулась. Четвёртый «А» опять галдел, за первыми партами сидели вряд Илюшка с ребятами. Все смотрели на неё.
Доска снова была ей на уровне глаз. Пример был прост до невероятия, но Пашка почувствовала слабость во всём теле и поняла, что ничего не сможет решить, пусть Марья всё и упростила до невозможности, справившись с большой частью задания.
— Просто впиши ответ, — сказала ей стоящая рядом Полька.
Тяжело дыша — и отчётливо чувствуя каждый свой выдох — Пашка написала в конце примера:
«STAY AWAY»
Всё вокруг затихло: класс и школа были пусты. Пашку обуял страх: она не этого, совсем не этого хотела! Но чего тогда хочет от неё чёртов пример?! Быстро стерев тряпкой ответ, она принялась сверлить его глазами.
— Всё хорошо, Паша, — повторяла стоящая рядом Марья. Она, почему-то, была одета в адидасовскую толстовку с белыми линиями. За окнами догорал розовый закат, а предмет так и не был решён. — Просто напиши ответ.
— Маша, я не знаю. Я не знаю ответа. Подскажи. Я не знаю ответа.
— Сама подумай. Это ведь просто.
Пашке снова захотелось плакать, но подошедший сзади Кир стукнул её ладонью по спине.
— Ну-ка не ныть, Лысая! Чё ты как баба, ёпт…
Шмыгнув носом, она поднесла руку с куском мела к доске. Но что же ей всё-таки написать в ответе? Если то же, что и тогда, с Бобых — её попрут из класса, и всё будет плохо. Ни один из вариантов не казался ей сейчас правильным. Ни одно число, ни одно выражение, ни один символ сюда не подходили.
— Время вышло, — сказала Харли, обхватив Лысую за шею сзади и принявшись душить. Воздух резко испарился из лёгких, и Пашка почувствовала, как стремительно падает куда-то во тьму…
Возвращение в школьные будни было медленным и мучительным. Первое время Пашка вообще старалась лишний раз не попадаться на глаза одноклассникам, и всё равно где-нибудь да слышала о своих похождениях: город небольшой, слухи разлетаются быстрее ветра.
Родители о чём-то долго говорили с директрисой, а затем она долго и пространно говорила с Пашкой, водя рукой по воздуху. Читала нотации, пустые как башка Ваньки Овоща, зато настолько серьёзные, что хотелось спать. Про уважение к старшим, про мечты, про мысли о будущем, что-то опять про то, как было раньше… Пашка равнодушно выслушивала её речи. Директриса казалась ей пустоголовой, и с ней не хотелось даже спорить, потому что себе дороже: ведь эта женщина свято верила во всё, что говорил её рот.
— Ты всё поняла, Павлена?
— Да, Тамара Львовна.
«Чтоб тебе провалиться.»
— И на этот раз ставлю тебя на карандаш, ясно?
«Ну хоть на бутылку не садите.»
— Ясно.
— Теперь до конца года мы тщательно будем следить, чтобы ты не пропускала уроки.
«Больше, видимо, вам следить не за чем.»
— Пропустить столько уроков — серьёзное нарушение, но твои родители поручились за то, что ты возьмешься за ум…
«Давай я лучше возьмусь за этот здоровый стул, да по лицу тебе пропишу?»
— Ладно… Ты можешь быть свободна. И никаких отлучек из школы без справки медсестры, поняла?!
— Поняла…
Пашка едва удержалась, чтобы не хлопнуть дверью.
Весна за окнами медленно расцветала, почти весь снег растаял, и деньки стояли солнечные. Перешагивая через сияющие вечерние трещины в асфальте, Пашка старалась думать о том, что всё медленно налаживается. Она наконец-то могла надеть что-то полегче ненавистного пуховика, не приходилось идти в школу по мрачному утреннему морозу, а солнце то и дело красиво разукрашивало город, так что, куда ни глянь — везде были отличные пейзажи для фотографий. Везде натыкаясь на людей, замерших на месте с поднятыми телефонами, Лысая отчего-то на них злилась, но ничего не говорила и молча уходила прочь, пуская из глаз сердитые искры.
Несколько раз её приветствовали какие-то люди, которых она не помнила: после множества вписок у неё появилось много странных «почти знакомых».
Не сказать, что это было сильно плохо, но на нервы действовало.
Самым плохим было, пожалуй, то, что Лизок, по словам её родителей, должна была родить со дня на день. Пашка несколько раз звонила ей, и когда, наконец, дозвонилась, Лиза сказала, что не хочет её видеть.
— Тебе же всё равно! Я тут целыми днями одна лежу, а ты даже не позвонила ни разу! Ты представляешь, как мне страшно?! Не звони мне больше, Паша. Я не хочу тебя видеть, — в последних словах звучали слёзы.
Прежде Лысая, наверное, словила бы нервный срыв — но теперь, когда Лизок скинула вызов, она просто молча убрала телефон в карман. Она ничего не чувствовала: внутри было пусто. Пашка слишком устала от перманентной, обнимающей за плечи тоски, только недавно передумавшей затягивать на шее петлю; слова Лизки были для неё лишь мелким укусом комара после огромной раны, продырявившей тело насквозь. Но рассудок подсказывал: нельзя бросать всё на самотёк. Лизок со дня на день родит, и ей в любом случае нужна поддержка. Родители её сделают всё, что смогут, в этом Пашка не сомневалась. А что она сама сможет сделать?
В тот же день Пашка отправилась к роддому: решила, что прорвётся внутрь, даже если нет часов посещения, и извинится перед Лизкой. Однако там её ждало неожиданное открытие: в родильный дом посетителей не пускали.
4.
Проснуться, встать с кровати. Пойти на уроки, отсидеть до конца. Справляться с бесконечными заданиями, бесконечной подготовкой к экзаменам, с бесконечными нагнетаниями учителей, нарастающими с приближением мая. Одноклассники бесконечно волновались из-за упущенных баллов, сделанных ошибок и заваленных контрольных, и лишь одна Пашка была ко всеобщей суматохе безразлична. С каменным лицом она смотрела на отлично выполненные работы, или работы, где были допущены ошибки. Слушала на уроках музыку, иногда вообще в открытую спала на задней парте, но учителя старались лишний раз её не трогать, не говоря уж об одноклассниках. Не общалась ни с Полькой, ни с Димой, хотя часто видела, что они о чём-то перешёптываются, и уходят домой вместе. Она избегала контакта с ними — но в то же время страдала от того, что они с ней не заговаривают.
«Как же тупо…»
— Павлена! — позвала её Вагисовна, и Пашка вздрогнула.
Она постучала по доске, на которой был написан пример.
— Ты знаешь, как это решать? Мы это проходили!
На доске был написан тот самый пример, что когда-то задала ей Бобых. Вспомнив свой сон, Пашка поморщилась: если это ещё один, то в конце придёт Харли и задушит её. Встала и поняла, что до сих пор не знает, как его решать: когда они проходили логарифмы, она «болела». Тогда же, в конце десятого класса, Бобых дала им его то ли по ошибке, то ли на проверку, кто сможет решить. Никто не смог, но нагоняй был только Пашке — потому что решила неправильно.
Она поднялась с места (соседка её стремительно спрятала телефон в пенал).
— Я не знаю, Марина Вагисовна.
Та уже раскрыла рот — но зазвенел звонок, и кричать ей пришлось что-то совсем другое.
Под конец апреля ей случилось заболеть.