— …
— Что с рукой? — его голос вдруг стал жестким, как сталь.
— Ничего.
— Дай руку. Живо, — я протянула свою руку Диме.
Он грубо схватил меня за запястье и начал внимательно изучать алые полосы на бледной коже.
— Зачем? — в его голосе прозвучала неприкрытая тревога.
— Устала. Отвези меня.
— Куда?
— Куда-нибудь.
17. Ник.
Я готов разнести этот кабинет к чертям. Ярость душит. Вчера Лира вернулась домой, когда на город уже опустилась тьма. Кто-то привёз. На машине, от одного вида которой слюнки текут.
Не имею ни малейшего понятия, кто это был, и от этой неизвестности злость разъедает изнутри. А ещё… я видел, что она плакала.
– Зай, всё хорошо?
– Ага, продолжай, – бросаю я работнице, что похотливо причмокивает, орудуя под столом. Грешное блаженство.
Но злость никуда не делась. Она сплелась с волнением, царапает сердце когтями. Она совсем себя не бережёт. Который день почти не ест. Просто лежит, отвернувшись к стене. А утром… утром я заметил на её запястье глубокие порезы. И на венах тоже. Савицкий рассказал ей? Даже если так, то ей-то что? Не любит меня. Вот и весь ответ.
– Уйди.
– Но…
– Я сказал, убирайся.
Застегнув брюки, хватаю телефон и прожигаю взглядом кнопку вызова.
– Алло?
– Ты дома?
– Да.
– Я сейчас приеду. – Короткие гудки.
***
Врываюсь в комнату, словно ураган. Она сидит посреди кровати, кулачками трёт глаза.
Подхожу, тяжело опускаюсь рядом. Кровать вздрагивает.
– Я тебя разбудил?
– Вроде того.
– Прости, малышка.
– Угу.
– Лир… Мне нужно поговорить…
– А я не хочу…
– Маленькая, что с тобой творится?
– Со мной всё нормально.
– Да ну?! – Голос срывается в истеричный крик.
– Да!
– Конечно, с ней всё нормально! Она не ест, не встаёт, режется, но у неё всё нормально! С мужиками по ночам шляется – и всё просто прекрасно! Посмотрите на неё! – Кричу, с остервенением колочу кулаками в стену. Ярость как ядовитый газ заполняет всё вокруг. Лира молча плачет, не меняя позы. Сердце разрывается от боли при виде её слёз. Я люблю её. Но я – чёртов ублюдок, погрязший в моральном разложении. Изменяю ей направо и налево, но не могу без неё, как наркоман без дозы. Это зависимость. Я безумен и аморален.
– С кем ты была?
– Что? – Её тихий шёпот эхом отдаётся в голове, ударяется о черепную коробку, готовит почву для новой вспышки гнева.
– Я спрашиваю в последний раз… – Разворачиваюсь к Лире и снова ору: – С кем ты вчера шлялась, блядина?!
– Я блядина? – С каждым словом её голос звучит всё тише и надломленней.
– Отвечай на вопрос!
– Какая тебе разница?
– Какая мне разница?! – Подлетаю к кровати и рывком поднимаю Лиру. – Не забывай, что ты моя жена! И принадлежишь мне целиком и полностью, тварь!
Пулей вылетаю из комнаты, с грохотом сбегаю вниз, в кухню. Хватаю бутылку дорогого виски, валюсь в кресло и вдруг… не понимаю, как… начинаю рыдать.
18. Лира.
Я сидела в машине Димы, беззвучно сотрясаясь в рыданиях. Он гладил меня по спине, шептал успокаивающие слова. Дима… Он был настоящим спасением, лучом света в этой кромешной тьме. Бесконечно добрый, заботливый, верный. Я знала это наверняка. Сама слышала, как он критиковал Никиту в офисе, когда думал, что я не слышу.
– Ну всё, цветочек, не плачь, – прошептал он, нежно касаясь моих волос.
– За что он так со мной? – Новый, болезненный ком подкатил к горлу.
– Он идиот, малыш. Просто брось его. Тебе не нужны эти отношения, – его голос звучал уверенно, убежденно.
– Я не могу, я же говорила…
– Можешь. Просто не хочешь.
– Дим… Я беременна от него. Я не могу растить ребёнка одна!
Тишина. Удушающая, давящая тишина, в которой слышно лишь бешеное биение моего сердца. Я смотрела в лобовое стекло, словно надеясь провалиться сквозь землю, исчезнуть, перестать существовать.
– Есть я, – нарушил молчание Савицкий, и в его голосе я услышала такую решимость, что не поверила своим ушам.
– Что? – выдавила я, не отрывая взгляда от его лица.
– Я готов растить твоего малыша.
Мои глаза расширились от изумления. Неужели это правда? Неужели такое возможно?
– А я не готова, – прошептала я, чувствуя, как отчаяние снова захлестывает меня.
– Мы сможем, Лир.
– Нет никакого «мы». Есть ты и я с Никитой.