В груди разливалось мрачное удовлетворение.
Закрыл глаза. Представив себя скрипачом, играл руками вместо смычка, мелодию, рвущуюся изнутри, льющуюся живительным потоком разрушения во внезапно опостылевшей жизни. Горечь благодарным зрителем благоговейно внимала каждой ноте.
Дернул щекой. Осколки застряли в лице. Какая теперь разница?
Осознать, что нашел то, что так долго искал.
Заставить себя принять, что это невозможно.
Воскрешал обрывки воспоминаний, рассматривая с разных сторон, словно придирчивый критик, и находил подтверждения. Ибо теперь знал, куда смотреть.
Облизнул кровоточащие губы. Солоновато. Подложил руки под голову, удобно устроившись посреди погрома. Символично лежать на осколках… своей жизни.
Глубоко вздохнул и улыбнулся. В воздухе еще витал тонкий, едва уловимый шлейф аромата. От этой штуки на лице есть и плюсы. Например, обострившиеся в разы обоняние.
На кого мы злимся чаще всех? На кого орем? Требуем? Заставляем быть лучше?
На близких. На тех, кто так или иначе дорог.
Другие, чужие, остаются серым фоном размытых лиц, не трогая ни одну струну души ни взлетом, ни падением. Ничем.
Мог понять еще тогда… А когда?…Так и не скажешь. Уж точно после щенков. Упустил.
Простая и недалекая, скрывающая богатый внутренний мир, благородство, сострадание, умение прийти на помощь, добрая, искренняя, заботливая…
Настоящая.
Отрицательно помотал головой самому себе. Под головой больно захрустело.
Так и останется… чужая.
Сжал кулаки. Принять как есть. Чистое и прекрасное, зарождающееся внутри, лучше боли и чувства потери. Эгоистично сорвать цветок, насладиться и выбросить через пару дней. Даже если они у меня есть. Эти пару дней.
Пусть живет.
Внутри взорвался вулкан злости: Моя!!!!
Покачал головой.
— Нет. Чужая… Так лучше… Так справедливее. Да, — кивнул себе, выстраивая барьер. — Чужая, — слово разъедало рот.
Оглушительный треск единственного уцелевшего предмета в комнате — двери, возвестил о приходе второго не законченного дела.
Ее запах… кричал о возмущении и бешенстве. Не знал, что это можно… унюхать.
— Здравствуй, мама.
***
Любаша
Помятый и опустошенный, капитан устало прислонился к косяку кухни, попросил заварить успокоительных травок для Марджери и распорядиться насчет ночной сиделки.
— Я сделаю, — кивнула старуха травница, вставая с места.
Мюррей кивнул и ушел.
— Ну, чаво встала, госпожа? — гаркнула старуха. — Глазенки вытерла, щечки я пощипаю, тадыть румянец выглянет. Усе, дуй за склянками и мазями, да пожрать возьми… Сама соберу, пока сообразишь, — ворчливо, но быстро нагрузила поднос. — Оно ведь как бывает? После хорошего скандала и поесть плотно надоть. Пиявка эта все соки высосала, даром, что мать, сама чисто обиженный ребенок. Да не стой столбом! На вота, — всунула поднос, развернула и толкнула. — Пошевеливайся. Хорошо, девки — дурынды, боятся.
Дверь за мной закрылась. Вот не уверена, что с господами так обращаются. Сделала пяток шагов. И чего попрусь? Как-то странно выглядит. Развернулась обратно. А раны? Даже маску свою одеть забыл. Расстроен. Снова развернулась и пошла за запасами.
Испытывая дичайшее смущение, постучала в дверь, готовая в любой момент сделать ноги. Вот сейчас досчитаю до десяти, оставлю на полу и …
— Люба? — дверь резко открылась, являя мокрого и обеспокоенного Мюррея. В халате. Еле оторвала взгляд от голой мужской груди, пытаясь найти глаза. — Что случилось? — уже веселее спросил работодатель.
Сглотнула. Подозреваю и покраснела тоже.
— Еда, — резко сунула поднос. Тяжелый, зараза. Наверное, поэтому трясутся руки. Жарко тоже поэтому, пока донесешь. — И… мази. От порезов. Помочь пришла в общем. Но если вам не надо, — голос взял высоту, — я пошла, — воодушевилась наметившимся путем отступления и развернулась, чтобы сбежать.
— Буду благодарен, — тихо ответил капитан. — В спине застрял кусочек, не могу достать.
Тут уж сама ввалилась, широко толкнув дверь и обалдевшего Мюррея. Поставила поднос и скомандовала:
— Раздевайтесь! — сообразив, что ляпнула, хлопнула себя по лбу. — В смысле спину давайте.
Взяла чистую тряпицу и приготовилась. Легко поставив стул, развернулся затылком и присел, сняв халат до пояса. Тут уж было не до разглядываний. Чертыхаясь под нос и обмирая, осторожно вытащила осколок — тонкий, острый. Спина пациента вздрогнула. Быстро приложила кусочек ткани, пропитанный кровоостанавливающим зельем, плотно припечатав обеими руками.
— Сейчас, края стянутся, наложим…
Мысль оборвалась где-то на пол пути. Тусклого света свечей оказалось достаточно, чтобы заметить, как мелкие порезы затягиваются на глазах, медленно, но гораздо быстрее положенного.
— Об этом никому нельзя знать, — мягко попросил капитан, повернув голову.
— Х-хорошо…
Тут уж взгляд, пользуясь замешательством хозяйки, вырвался на волю, блуждая по подтянутому телу, отмечая приятные неровности рельефа и общий эстетически — привлекательный вид. Зажмурилась. Ничего не видела. Послышался шорох одежды, удаляющиеся шаги.
Было очень смешно и немного стыдно. Взрослая тетка, а подглядываю за полуголым мужиком. Чужим мужиком.
— Прошу к столу, — раздалось через минуту чуть в стороне. — Один я это не осилю. Поможете? — смешинки в темных глазах манили.
Босой Мюррей в свободных брюках и распахнутой на груди рубахе выглядел таким… домашним, что шрам становился совсем незаметным. Повезет же какой-то…леди. Стало немного грустно…
Мысленно подобрала слюни. Чего уж там, и мне не чуждо чувство прекрасного. Ничего криминального — тихонько посидеть рядом. Кивнула и улыбнулась.
Черный провал каминного зева радовал танцем оранжево-красных языков пламени. Мерно гудели дрова. Изредка, с тихим треском вылетали искры, яркой полоской обозначая путь, да так и растворялись, не долетая до пола. Ужин был съеден. Джонатан пересел на пол, оказавшись на расстоянии вытянутой руки. Скрестив руки и ноги, он задумчиво смотрел вперед.
— Что с Велдоном?
— Одна из претенденток весьма… впечатлительна. Ему пришлось заняться ее здоровьем, в том числе провести разъяснительную беседу. Девушка решила, что я…заразный.
— Ну и дура, — буркнула недовольно. — Простите.
— Отнюдь. Многие считают именно так, — положил подбородок на руки. — И в этом нет их вины.
— Ну конечно, — раздраженно присела рядом, отвязывая от пояса мешочек с мазью. — Хорошо, что напомнили. Поворачивайтесь, будем лечить вас.
— Зачем? — в вопросе чувствовался подтекст, но мне не хотелось анализировать и делать ничего не меняющие выводы.
— Потому, что жизнь прекрасна, — пожала плечами и зачерпнула жижи. Легонько провела полосу сверху вниз подушечками пальцев. — Потому, что сдаваться глупо, — зачерпнула еще. — И кажется, а может хочет казаться, что эта штука работает, — осторожно растерла влево и вправо. — Мне еще патенты оформлять, — попыталась отшутиться, — нужна ваша помощь.
— С этим помогут, не волнуйтесь, — мгновенный переход в рабочий режим. Серьезный и собранный. — Я дал четкие инструкции секретарю. В Ганзе есть один….
Приложила палец к его губам, покачав головой. Поняла, что сделала и медленно убрала вторую руку, сделав вид, что ничего не было. Мюррей молча сверлил потемневшим взглядом.
— Хватит пытаться всех облагодетельствовать. Подумайте и о себе. Если не можете, так в третьем лице. Ночью надо отдыхать, — господи, что я несу. Пора уходить. Срочно. Шумно выдохнула. — Не смывать до утра. Доброй ночи, капитан.
— Доброй ночи, Люба, — мужчина держал дистанцию, хотя был виден и его… интерес.
Ложась спать, так и не выбрала, хорошо это или плохо.
***
Утро в лесу
Камилла медленно продиралась через кусты — по дорожке опасно, заметят. Вопросы о том, когда все пошло не по плану и мысли о капитане канули в лету. Тут бы просто выжить. Прожить еще один день. Тяжко дыша, прислонилась к дереву, присесть — непозволительная роскошь, не хватит сил встать. Чуть погодя трясущимися руками достала баклажку и жадно присосалась к горлышку. Вот так. Перевела дух и заковыляла дальше.