— Ой, миленький, так ведь не узнает никто! А мне не втерпежь чавой-то… раззадорил ты меня, Ванюша, со вчерашнего дня о тебе мечтаю… Показал бы хоть что-ли, похвастался… если есть чем… ежели найдется...
Уколола даже малость, может, гордость сыграет. Судя по тому, как штаны его оттянулись, похвастаться Ване было чем…
— Для тебя-то как не найтись, красавица!
Едва ли не пробасил Иван, верно подражая кому- то из своих наставников и… показал. А я обомлела...
Потому как хуй-то у парня и впрямь был не по летам… длиннее ладони моей и толщиной чуть ли не в мое запястье, а девица я, надо сказать, не худенькая и не тонкокостная.
— Что ж ты, милок, от меня такое сокровище прятал доселе? Хорош-то он у тебя хорош, да вот только на что гож?
— Попадет мне от Старшого…
Колебался парнишка… ох, колебался… И на елку-то влезть охота и причиндалы как бы не уколоть.
— Так мы ж никому не скажем… не признаемся… с меня какой спрос, а и ты нас не выдай…
— И под батагами не сознаюсь… как ебал тебя сладко!!!
Да неужто осмелел? Ну, вот и ладушки.
— Так иди уже ближе, соколик мой, и я свои сисечки разрешу помять, может и еще подрастут…
— Куда уж более тебе и так хороши.
— Да рубашонку-то сыми свою драную, дай хоть я тебя понежу…
Я верхние пуговицы сарафанчика растянула, да и дыньки свои увесистые явила пред синие Ванькины очи… Изошелся парень слюной… сразу руки протянул.
Да только руки- то у него не руки, а целые «лапищи», и вот как облапил он меня ими, как обхватил… аж каждая косточке во мне запела — застонала…
— А таперича пососи их, Ванюша, как в детстве мамку сосал…
— Дак ведь я уж не маленький…
— Дак по «молодцу» твоему вижу, что большой, только страсть как хочу, чтобы ты меня пососал…
— Так и быть, уважу…, - едва пропыхтел надо мной парень
«Это кто же кого уважит сейчас… глупенький…»
Ваня скинул передо мной свое старенькое шматье и остался совсем голенький да гладенький, даже на груди и под мышкам не видать волос, чисто девица… а грудь у него, хоть и мощная, а бело-розовая с нежной кожей.
Не успела я его красой полюбоваться, как присосался ко мне парень, ровно как телок несмышленый к матушке. А сам при том по телу моему ручищами шарит, ворчит, как медведь в берлоге.
Да и я-то не промах! На подушки пуховые завалилась, ухватила Ванькин здоровенный хуй, да покрепче сжала — аж парнишечка застонал в голос. От груди моей отвалился, нашел уста сахарные. Ох, и мастак был Иван цаловаться… куда до него Игнату!
Иван меня целовал, словно в рот языком ебал, губы едва ли не прикусывая, я даже испугалась малехо — распухнут потом, объясняй Старшому чего да как.
Миловались мы так-то долгонько, Ванька меня почти что к лежанке прижал, на кулаках только и держался, а я в то время «хозяйство» его теребила — яйца тугие наглаживала. Вскорести Ванюша от губ моих да грудей оторвался и едва ли не промычал:
— Уж невмоготу терпеть… залью тебе щас одежку… испачкаю…
И чего же так парня мучить! Не в моих-то порядках… ловко со спины на бочок перекатываюсь, да задираю подол.
— Ну, чего ждешь, родимый… Сама взмокла давно... на все для тебя готовая.
Я хоть и не девка давно, а едва протиснулась его здоровенная елда в мою мокрую щелочку. Видать шибко головастая, ядреная елдища у Ваньки была. Не все-то оценишь на глаз, а хорошая булава завсегда в бою проверяется.
Считай добрый получас меня Ванечка пользовал, ну, с передыхом, конечно, чай, не кобель, не застрял напрочь. В мужском деле тоже свой подход имеется, а лучше подхода два, за раз только себя порадовать можно, а уж бабоньке на второй раз остатки сладки достаются.
А после утех бесстыжих миловались мы на лежанке как два голубка, Ванечка мне всю коротенькую свою жизнь рассказал, все думы-желания поведал. Даже пожалобился на старших, мол, в дозор не пущают, от стычек с иноземцами удерживают.
Утешила, как могла отрока:
— Не минует тебя слава богатырская, ежели в бою будешь так же крепок и стоек, как с любушкой на перине. Я, Ванечка, давно эту присказку знаю. Доброго мужика завсегда видно потому как он ест, как сено косит и как свою бабу ебет. Только вот последнее действо завсегда в тайне проходит, оттого лишь мы, бабоньки, все сокровенное про своих мужиков-то и знаем. А добрая баба никогда сор из избы по улице не растрясет. Так-то… уж коли ощипан петух, да свой – надо беречь… а ежели совсем невмоготу с таким жить – бечь надо.