Я вырвала листок, сложила пополам и спрятала в кармане джинсов. Затем поднялась на ноги. Уже был закат, когда я вышла из кабинета. Первое, что увидела, как Адомас и Миша тут же вскочили по стойке смирно. Они все это время провели у двери, готовые ворваться внутрь в случае беды. Я бросила на них строгий взгляд и прямо обратилась:
— Мальчики, пора нам всем серьезно поговорить.
Глава 15. Первые Подозрения
Как только мы расположились на диванах в зале, вся моя смелость улетучилась, как дым. Оба юноши пристально смотрели мне в глаза. Под прицелом их взглядов я растерялась и не смогла найти подходящих слов. После довольно продолжительной паузы первым заговорил Миша:
— Так о чем ты хотела с нами поговорить, Соня?
— Мы в нетерпении, — послышался сарказм в голосе Адомаса. Он быстро сообразил, что к чему.
— Я хотела... хотела сказать... Я устала сегодня. И уже поздно. Перенесем разговор на другой раз. Спокойной ночи.
Оставив мальчишек в недоумении, я отправилась к себе. У порога моей спальни стоял один из гостей, вроде Ласло, венгр с голубыми глазами и белыми, как снег, волосами. Глаза его периодически сверкали, что говорило о том, что он находился в магическом гипнозе, позволяющим видеть что угодно. Поэтому даже микроб не проскользнул бы ко мне незамеченным. Таким даром обладал один из миллионов Бернаусов, а их насчитывалось целых три в моем доме.
Я прошла к себе, заперлась изнутри и, не раздеваясь, улеглась на постель. Тут же принялась размышлять. Вспомнились слова отца: "Если хочешь что-то придумать, удели полчаса своего времени мыслям, и сразу появятся идеи". Так я обычно и поступала, и совет этот всегда помогал. В итоге я пролежала, раздумывая, не тридцать минут, а несколько часов.
Сначала я думала о Микко. Наверное, о нем я буду вспоминать всегда. Теперь понимаю, что чувствовал папа, когда в свое время также начал терять друзей. Нам никогда не понять горечь потери, пока беда не постучится в двери. Затем мысли плавно перешли к ребятам. Хоть я и сама расплакалась, но невольно подметила реакцию каждого из присутствующих. Будто хотела удостовериться в том, что все испытывают настоящее горе, а не притворяются. Адомас и стража не в счет, так как они Микко не знали, а поэтому не могли испытывать по поводу его гибели ничего, кроме сожаления. Что касается Миши, то он боль выражал в собственной манере, которую я давно приметила. Он почти никогда не плакал. Считал слезы недостойным для мужчины качеством, с чем я, естественно, не соглашалась. Обычно товарищ всегда бледнел, застывал на месте, как истукан, мог нести всякую чушь и даже проявлять агрессию. В тот день он, наверняка, представил себя на месте Микко. Что не удалось провернуть с ним, легко настигло нашего любимого "ботаника". Да это и неудивительно. Микко был хрупким, как цветочек, и грациозным, как девушка. Несмотря на кажущуюся физическую слабость, он все же был сильным. Помогали ему гибкость и знание человеческого тела. Бывало, он одолевал Мишу в шутливых драках, которые мальчишки периодически устраивали. Микко подвела беспечность. Мишу спасла сила. Удар, пришедший по голове, был плохо рассчитан, что дало возможность отбить атаку. Я была уверена, что Миша не мог быть предателем. Тем более он меня любил. А разве можно желать смерти тому, кого любишь? Наоборот, за такого человека скорее отдашь жизнь. Так поступила бы я. Так поступил бы и мой отец.
И все же Миша был закрытым человеком. Никогда не высказывал того, что думал на самом деле. Прятал мысли и не подпускал к себе близко даже лучших друзей. Эта замкнутость наталкивала на подозрения, но все же мне хотелось верить, что подобное поведение исходило из черт характера друга, а не из злых умыслов против меня.
Анники была противоположностью Миши в проявлениях чувств. Она была открыта и всегда показывала, что испытывала: счастье, горе, восторг, смятение или что-то еще. На нее смотришь и понимаешь, какие эмоции подруга переживает в эту минуту. Опять же приходят на ум слова отца: "Люди со слишком открытой душой скрывают больше страстей, чем те, кто их тщательно прячет за замкнутостью". Можно ли так сказать про Анники? Подобное легко приписать кому угодно. Мне казалось: про подругу я знала все. Она никогда ничего не скрывала, но в этой открытости, правда, ощущались некие секреты. А не могла ли Анники, приобретая внешность других, подбираться ко мне?
От этой внезапной мысли я аж подскочила на кровати. Мне вдруг вспомнились странные разговоры Миши и других ребят, которые будто были не в своей тарелке. Все вполне возможно, но почему подруга желает мне зла? Что такого я ей сделала? Конечно, она могла почуять мое неравнодушие к Адомасу, что еще больше настроило ее против меня. Я не рискнула бы спросить ее об этом напрямую, такую ошибку я уже совершила с Мишей. Преступник, скрывающий злодеяние, никогда в нем не признается, если только его не выведут на чистую воду или он не сознается по доброй воле. Я достала из кармана свернутый лист и следующим пунктом вписала имя Анники.