– Ну что же, посмотрим, – бормочет он, просматривая мой список, и я кричу, уже не сдерживаясь и заливаясь краской стыда:
– Не смей читать! Это конфиденциально! – и вскакиваю со своего места, чтобы попытаться подраться с ним, но он вытягивает руку, чтобы я не могла дотянуться до своей салфетки. И на секунду я снова приближаюсь к нему, и меня обдаёт жаром его тела. И я снова вспоминаю, каким он может быть властным. И желанным. И как мне хочется очутиться сейчас в его твёрдых и нежных руках.
А он тем временем зачитывает, держа список над моей головой:
– Итак, пункт номер один: увидеть «Рождение Венеры» Сандро Боттичелли, – и мне кажется, он сейчас свалится со стула от удивления. – Это ту, что в галерее Уффици во Флоренции? – уточняет он, очень серьёзно глядя на меня.
– Именно! – гордо задрав нос, выкрикиваю я ему в лицо. – Не ожидала, что ты знаешь такое слово! – и снова плюхаюсь на своё место, бережно расправляя свою изрядно помятую салфеточку.
– Похвально, похвально, что у современных девушек такие желания, – усаживается он напротив, скрестив руки на груди и откинувшись на спинку стула. И мне кажется, или он действительно теперь рассматривает меня с любопытством, как энтомолог – редкий экземпляр попавшейся ему бабочки? Или жучка.
– Ну знаешь ли, не у всех такие примитивные и низменные желания, – надменно парируя я.
– Ну да, конечно, понимаю: сходить в клуб, нажраться и потрахаться с первым встречным, – глубокомысленно ухмыляется Элвис.
– Не суди всех по себе. И по своим клиенткам, – сухо отвечаю я, добавляя новый пункт в свой список.
– Так значит ты не такая, – уже с интересом наклоняется ко мне Рома. – И кто же ты, детка? Популярная блогерка Поллисонис?
– Вообще-то я дипломированный искусствовед, – гордо заявляю я, и теперь Роман на самом деле валится со стула от смеха, окончательно распугав залётных чаек, которые с возмущёнными криками уносятся куда-то в сторону моря.
– Ты? Кто? Искусствовед? – продолжает смеяться он, и я поясняю:
– Да, что тебя так рассмешило?! Представь себе, в мире есть ещё такие профессии.
– Да я тебя недооценивал, девочка! А ещё есть библиотекари!
– Впрочем, как литераторы и критики, – поджав губы, перечисляю я еще парочку вымирающих в наше время занятий.
– Ладно, не обижайся, – просмеявшись, отвечает мне Рома. – Прости меня, просто я действительно не ожидал, что дочка знаменитого продюсера и невеста миллиардера-олигарха имеет такую странную специальность.
– Ты хотел сказать, непопулярную? – уточняю я.
– В общем-то, да, – соглашается он со мной. – Всегда представляешь в этой роли какую-нибудь строгую тётушку в синей тугой блузке под горло и с бабушкиной камеей на шее, знаешь ли. Или работницу музейного архива, в пыльном халатике и в очках, – объясняет мне Рома, и я с ним соглашаюсь в душе.
– Вообще-то, это всего лишь сложившийся стереотип, и ты просто его жертва, – объясняю я ему. – Наверняка ты ожидал, что раз я дочь известных родителей, то выберу как минимум факультет журналистики или юриспруденции и права? А возможно, и финансовый. И ты рассуждаешь точно как моя мамочка, – и он кривится в ответ. А сама я вспоминаю, с каким удивлением и неодобрением встретили мои родители в своё время эту новость. Что я не буду сама ничего создавать, снимать фильмы как папа, управлять его компанией или, в конце концов, продюссировать телевизионные сюжеты, брать интервью у знаменитостей или писать экономические статьи для «Коммерсанта».
– Мне на самом деле нравится наблюдать за рождением настоящих шедевров, – объясняю я. – Понимаешь, это такая же тайна, как и рождение человека: ты никогда не знаешь, что из этого в итоге выйдет. Кто-то будет печь хлеб и булочки, а кто-то станет известным кутюрье. Кто-то пойдёт на войну и станет героем. Или погибнет. А кто-то, наоборот, будет сиять на небосклоне, представляешь? – рассказываю я Роме свою теорию, и он с интересом слушает меня. – Так и какой-нибудь артефакт: что делает предмет настоящим произведением искусства? Вот, возьмём, к примеру, эту вилку! – наконец-то подхватываю я своё грозное оружие. – Как знать, откопают ли её наши потомки через несколько десятков тысяч лет, заржавленную и изъеденную временем и солью, и положат её бережно под стекло в каком-нибудь историческом музее? И будет ли она тогда считаться предметом искусства? А картины? Какая из них, написанная даже очень хорошим художником, останется просто красивой безделушкой в интерьере, а какая покорит наш ум и воображение навсегда?
– Ты поэтому хочешь увидеть «Венеру»? – тихо спрашивает он меня.