– Раздевайся, – командует Рома.
– Что!? – только я начинаю возмущаться, как он, перегнувшись через сидение, достаёт мне из спортивной сумки плед и сухую толстовку. И начинает стягивать с себя промокшую насквозь одежду, оставшись в одних джинсах.
– Немного музыки, ma cherie, – прибавляет он радио с какой-то, естественно, французской волной, и откупоривает бутылку. Пробка бьётся о крышу нашего авто, и шампанское с обольстительным шёпотом выливается из горлышка в предусмотрительно подставленный бокал.
Мы сидим в запотевшем фольце-туареге, словно в своём маленьком заколдованном царстве: я – в толстовке, трусиках и носках, а Элвис в – одних джинсах, пьём уже вторую бутылку, закусывая её шоколадными конфетами с шампанским, и Рома рассказывает мне, как в первый раз приехал в Париж в восемнадцать лет и поселился на площади Пигаль. Интересно, сколько же ему сейчас? Тридцать? Тридцать три? Дождь идёт и идёт, не переставая, как вдруг в окно раздаётся стук и в глаза нам бьёт свет фонарика.
– Полиция! – испуганно бормочу я.
– Tout est bien? (фр. «Всё хорошо?» – перевод автора) – спрашивает нас промокший насквозь фараон в опущенное Ромой окно.
– Oui, merci, – с улыбкой отвечает ему мой Элвис, и поворачивается ко мне: – Это Франция, детка. Здесь всё должно быть хорошо.
Пьяная и разомлевшая, набитая по самое горло самым лучшим шампанским, которое я когда-либо пробовала в своей жизни, и самыми лучшими шоколадными трюфелями, я лежу и засыпаю на разложенном сидении, слушая, как дождь, не переставая, колотится о нашу надёжную крышу, и мой Элвис что-то тихо бормочет на французском, пока мои глаза окончательно не слипаются ото сна и сладких конфет:
– Que dois-je faire de toi, ma bébé. Ma petite fille… (фр. «Что же мне с тобой делать, малышка. Моя маленькая девочка…» – перевод автора)
Меня легонько покачивает на морских волнах, и солнце перекатывается по крыше авто, пока я медленно разлепляю глаза.
– Выспалась, Полли? – Рома очень аккуратно ведёт машину, чтобы не расплескать меня, как дорогое вино в фужере.
– Куда мы едем? – бормочу я, поднимая спинку сиденья и озираясь по сторонам. Но и без него уже знаю ответ: мы катимся прямо в гуще Парижской будничной пробки по бульвару Осман. Я, как и положено любой приличной девочки из хорошей семьи бывала здесь не раз, и даже помню тот роскошный отель, в котором мы провели незабываемый уикенд с моим бывшим уже женихом. Незабываемый для него. Потому что большую часть времени мне пришлось провести с ним в шикарном номере гостиницы, практически не покидая его, потому что Стасика особенно возбуждал вид Эйфелевой башни из окна. Хотя странно, я всегда думала, что башни особенно любят девочки…
Но сейчас, конечно же, никаких дорогих отелей, вообще никаких отелей, где могут потребовать паспорт и мгновенно настучать клану Вайсбергов о моём местонахождении. Интересно, куда же всё-таки везёт меня Элвис? И он отвечает:
– В одно место из моей прошлой жизни. Тебе должно понравиться.
Он так уверенно ведёт автомобиль, даже не сверяясь с навигатором, что очевидно, он не один раз проделывал этот путь. К тому же, он отлично разговаривает на французском, что он там вообще шептал мне прошлой ночью? Я ведь не знаю о нём ровным счётом ничего. В то время как он знает всё про мою жизнь. Ну, или почти всё.
Ещё пару кварталов, и наша машина протискивается на соседние улицы, и я уже вижу издалека красную мельницу «Мулен Руж», значит, мы проезжаем площадь Пигаль. Совсем рядом где-то Монмартр, про который я так много знаю, потому что это самый знаменитый район художников, пожалуй, во всём мире. К моему удивлению, Рома проезжает ещё несколько домов, сворачивает в переулок и, с трудом втиснувшись между двух припаркованных автомобилей, заглушает мотор.
– Приехали, Полли.
Я с удивлением рассматриваю невысокий старинный дом, явно с квартирами, и так и не успеваю задать вертящийся на языке вопрос.
– Выходим, – командует Элвис, забирая из машины сумку с одеждой, и я послушно выхожу вслед за ним, как есть: в одном нижнем белье и толстовке, как я и заснула вчера вечером. Мимо спешат по своим делам прохожие, но, похоже, здесь никого не удивляет мой более чем странный вид. Это Париж, детка, это Париж, – вдыхаю я воздух города любви и искусства.