– Скажи, Давид, а мне обязательно знакомиться с твоими родителями? – спрашиваю я.
– Не переживай, белла, ты им понравишься! – успокаивает он меня, но легче мне от этого не становится. Тем более меня не прельщает сейчас перспектива нравиться кому бы то ни было. Мне кажется, или я пыталась именно от этого убежать совсем недавно?
Колёса мягко шуршат по мелкому гравию, и мы подъезжаем к прекрасному дому на холме, с которого открывается просто завораживающий вид на лежащую под нами долину. Я осматриваюсь вокруг: так вот где, получается, рос мой верный воздыхатель. Мы заходим в парадную дверь, и стены укутывают нас вечерней прохладой. И беглого взгляда мне хватает, чтобы понять, что это очень старый дом, хранящий следы былого величия и роскоши, но который очень дорого содержать, и он понемногу начинает ветшать по уголкам: там, где это пока не очень бросается в глаза.
– Мама, я дома! – кричит Давид куда-то наверх в пустоту, и я слышу гулкие следы на лестнице.
Через несколько минут перед нами появляется сухопарая элегантная старушка с таким слоем косметики на лице, что кажется, как будто её специально загримировали для съемок в каком-нибудь телешоу. Она одета в безупречно сидящий на ней брючный костюм, а на плечи она накинула мягкую пашмину с фирменным рисунком Gucci, словно чтобы специально подчеркнуть свою приверженность бренду.
– Давид, мой мальчик! – хватает она своего сыночка в цепкие объятия, не спуская с меня при этом не менее цепкого взгляда, отчего мне становится ещё больше не по себе.
– Это Полина Сонис, познакомься, – представляет меня Давид своей мамочке, и я жму её сухонькую и холодную, как сушеная вобла, ручонку в колючих громоздких перстнях.
– Какая красавица, очень приятно, – растягивает она свой накрашенный тонкий рот в искусственной улыбке. – Франческа Монти, – и я буквально кожей ощущаю на себе её скользкий взгляд, пробегающий по моей фигуре и одежде, за доли секунды оценивающий их.
– Очень приятно, сеньора Монти, – выдавливаю я из себя, и вдруг отчётливо осознаю, что очень хочу оказаться подальше отсюда.
– Я приготовила вам спальню для гостей наверху, – продолжает Франческа вести свои китайские церемонии. – Ужин через час, там и увидимся, – словно отрезает она, и я понимаю, что разговор окончен.
– Я только провожу Полин в её комнату, – словно оправдывается Давид, направляясь в машину за моей сумкой, а я напряжённо выдумываю хоть одну вежливую фразу для непринуждённого разговора, пока стою наедине с этой тонкой и прямой, как жердочка, женщиной с идеальной укладкой и массивными изумрудами в оттянутых дряблых мочках ушей.
По счастью, мой кавалер возвращается раньше, чем хоть какая-то мысль рождается у меня в голове, и уводит меня за собой, вверх по лестнице, и я чувствую безграничное облегчение и благодарность за то, что он избавил меня от общества своей итальянской мамочки. Интересно, меня задвинули в самую дальнюю комнату по коридору, и когда мы только оказываемся в ней вдвоём, Давид закрывает за нами дверь на ключ, торчащий в замочной скважине, и впивается в мои губы своими, жёстко и настойчиво, как будто родные стены придают ему сил и наполняют его тело желанием. И я чувствую, как его упругий, как угорь, язык, врывается без спросу в мой рот, и его слюна со вкусом горькой лакрицы и табака смешивается с моей. От неожиданности я задыхаюсь в его руках, а Давид тем временем пробегается по моему телу своими тонкими аристократическими ладонями, словно проверяет статую на наличие трещинок и сколов. Его ладони шершавым наждаком трутся о мою кожу, ставшую ужасно чувствительной за последние дни, и я почему-то снова ловлю себя на тоскливой мысли, что мне здесь не место.
А Давид тем времени уже опустился передо мной на колени на винтажный иранский ковёр, и сражается с моим замком на штанишках, который заело и решительно не хочет расстёгиваться. Мои пальцы зарываются в его густые кудри на голове, и вдруг проваливаются в пустоту: видимо, мой принц тщательно маскирует уже начавшую проявляться лысину, укрывая бледную полянку черепа ещё пока обильными локонами по бокам. Моя рука непроизвольно отдёргивается, словно наткнулась в темноте на крысу или змею, и мой страстный любовник, видимо, почувствовав, что я раскрыла один из его маленьких секретиков, резво поднимается на ноги, и шепчет мне в ухо:
– Сегодня ночью, белла. Я к тебе приду, – и, не дождавшись моего согласия, скрывается за дверью.
Итак, что я имею: просто потрясающий вид из окна на Тоскану, которую я обожаю, и в которой всегда мечтала очутиться. Более престарелого, чем мне казалось раньше, любовника, вдобавок ещё и с мамой. Но всё равно очень красивого, элегантного и утончённого. Старинный, наполненный призраками и легендами, итальянский дом. Но, скорее всего, кишащий молью и древесными жучками. Одна ужасная болезнь, от которой мне предстоит или излечиться, или умереть: третьего не дано. И один дешёвый жиголо, которому я заплатила тридцать тысяч евро, чтобы сразу же с разбегу окунуться в непонятные отношения с итальянским аристократом.