— Да, кабинка два злотых, плата вперед, бумага справа.
…
— Потому что с мытьем рук.
…
— Как это все занято? Где мой ключ?
…
— Э-эй! Вы там что! Хватит сидеть!
Стук во все кабинки.
— Люди ждут! Входите сюда, в мою личную кабинку, — и открывает какой-то отмычкой или секретным ключом кабинку с надписью «засор».
— Это что такое! Кончайте свою идиллию! Это что еще за курение? Предупреждаю: в туалете курение запрещено, так что будьте добры!
— Вам что? В кабинку? Два злотых, плата вперед, бумага справа.
…
— Потому что с мытьем рук!
— Ой, господа, пора выходить, не то придется применить отмычку! А ну-ка не спать мне тут, не спим! Выходите вы, наконец? — Стук в дверь: — Ээй, как там у вас? Готово? Тогда быстро подтереться, быстренько подтираемся! Боже, одни наркоманы!
— Здравствуйте. Бумагу? Пожалуйста, плата вперед, а бумага с правой стороны…
— Вы выходите?
— Так, это что за дела? Ну вы посмотрите, чтобы так насвинячить… где мой вантус? Ну а вы? Что вы здесь оставили? У людей культуры ни на грош! Где мой вантус? Нет, ну чтобы так напакостить!
— Мест пока нет.
— Вы только посмотрите: в кабинку по двое, артисты! Входите, тут свободно.
А было дело — еще в шестидесятые годы, — приехал негр, по-нашему ни бум-бум. А поскольку Писсуаресса никогда не видела настоящего негра, то глаза протерла и давай следить за ним. А тетки — Несгибаемая Мариола и Матка — прикололись: налили черных чернил в писсуар, от которого отошел негр. Побежали жаловаться Писсуарессе: «Ой! Ой! Как насвинячил!»
Писсуаресса вознегодовала и давай крыть негра:
— Ах ты, чертово семя! — и охаживает его мокрой тряпкой. — Мало того что черный черт, так еще и ссыт черным! А ну, быстро убрать, не то под суд! — и охаживает его тряпкой, а негр испугался, не понимает…
Из стихов Флоры Ресторанной
С@мец 128, 30 и 32 года
Ух! Два решительных самца ищут сучку, которая нас развлечет, вымоет, вылижет ботинки и за все это получит пенделя под зад, если хочешь служить и чтоб тебя унижали, напиши нам, да побыстрей, болван! Мы тебя с братаном отымеем по полной программе, ты у нас не только пальчики оближешь.
Гроза
Далекие раскаты — небо серо.
Сегодня, Паула, твоя очередь рассказывать. Хочешь — не хочешь, а придется, вчера я рассказывала. Не буду я тебе в угоду горло драть каждый день. Не бывать, Паула, по-твоему. Без обид — сегодня твоя очередь. К грозе дело идет, и тучи со Свиноустья плывут, но ты начинай, авось успеем.
Тогда Паула снова делает рот клювиком, как Мишель, но о ней как-нибудь в другой раз. — Ладно, расскажу тебе. Сказывала мне одна образованная, старая. Я ее встретила, когда она в Доминиканскую галерею, к «Альберту» шла, потому что была распродажа, а она бедная. Так вот, говорила она мне, что видела одну известную писательницу на заставе, еще в семидесятые. С палочкой, лысая. Угадай, кого (смех). Точно, ее самую. — Да ладно, Паула, скажешь тоже. — Честно, она была здесь у нас проездом, ленточку на открытии новой школы перерезала. И эта писательница рассказывала той тетке, а она мне, как было в прежние времена, не при коммунизме, а еще раньше, при феодализме или в межвоенное двадцатилетие, короче, раньше. Как бы нам пришлось тогда. Лучше, чем при других цивилизациях. И не говорите мне, что теперь для теток самые распрекрасные времена, потому что это не так. А как раз наоборот — самые плохие. Что мне с того, что теперь эмансипация, что этот мужской эротизм хлещет из каждого журнала, с каждого билборда. Сейчас чуть что, тут же пришьют домогательство. И что мне с этих гей-баров, перьев в заднице, если я собираюсь этим заниматься не с другими тетками, а с телками, и пусть мне кто-нибудь покажет телка в гей-баре (кроме охраны). А там бы я таких телков под собой имела! В прямом и в переносном смысле. Все бы им делать приказывала. А сегодня поохоться на телков: девять раз из десяти по зубам получишь, и только один раз в рот. Вот так.