Не знаю, сколько я так сижу. Уже начинает темнеть, но я не двигаюсь.
Я выключен из реальности и поэтому вздрагиваю, когда слышу справа удивленное:
- Арс?.. Арсений, ты?
Поворачиваю голову на кажущийся совершенно инородным, даже инопланетным, звук - Лийка.
Я скорее узнаю ее по голосу, чем в лицо - она стоит против заходящего солнца и засвечена его лучами, которые образуют что-то вроде нимба вокруг ее головы и волос. Как будто Ангел спустился с небес…
Вот это меня торкнуло…
Перегрелся, что ли?
- Ты что здесь делаешь? - спрашиваем мы друг у друга почти одновременно.
В голос.
И так же одновременно начинаем отвечать:
- Я при… - осекаемся.
Сестра Дана как-то неуверенно улыбается, я невесело хмыкаю.
Пауза, которой каждый из нас уступает право сказать первым, затягивается.
- Маму навещал, - поднимаюсь с корточек и пошатываюсь - оказывается, ноги жестко затекли.
Лийка испуганно ойкает и резко шагает ко мне, но останавливается, увидев, что я поймал равновесие.
- Я тоже. Обоих… - голос хриплый и я слышу, как она судорожно сглатывает, сдерживая слезы.
Да, у меня тоже тут часто бывает.
- Идем отсюда, - предлагаю я, и она кивает.
Мы выходим к "Дукати", Лийка подходит к нему с осторожностью - наверное, впервые после своего кошмарного падения и травм приближается к байку.
- Ты на чем приехала?
Отвечает, не оборачиваясь:
- На такси.
Она проводит рукой по рукояткам руля, по баку и коже сиденья, как будто знакомится с моциком, разговаривает с ним, а у меня ощущение, что она ведет ладонью по мне. Ощущение такое острое, отчетливое - реальное, - что я весь покрываюсь мурашками.
Натурально мистика…
"Может, дело в этом месте?" оглядываюсь назад. Иначе что за херня со мной творится?
И, чтобы развеять эту странность, я сдуру брякаю:
- А что случилось с твоими родителями?
Рука Леаль сразу замирает, спина напрягается, и вся она превращается в натянутую струну, а шея, наоборот, вжимается в плечи. Как у смертельно испуганной птички.
Черт! Ну что я за мудак? Я же все испортил.
Хочу извиниться и сменить тему, но Лия начинает говорить:
- Они попали в аварию. Мама получила тяжелые травмы, ей сделали несколько операций, но она больше не пришла в себя. Долго была в коме. Я тогда много времени проводила у нее в больнице, приходила каждый день. Сидела рядом, читала ей, гладила ее руки, мыла губкой, помогая медсестрам.
Она медленно разворачивается, присаживается сбоку на байк и обхватывает себя руками.
Без резких движений я подхожу к ней и накидываю на плечи свою куртку. Она словно не замечает этого. Поборов желание сесть рядом, отхожу на прежнее место.
Лия молчит, и мне не по себе, но нарушить тишину не решаюсь. Просто жду, не сводя с нее взгляда. Я и не замечал прежде, какая она невыносимо красивая и… ранимая. Хрупкая, как фарфоровая статуэтка.
- Там было так тихо… Везде. В палате, в коридорах, даже во дворе. Все тихо и… стерильно.
Рассказывая это, она тоже говорит очень тихо, почти шепчет, словно боится нарушить тишину, о которой говорит.
И я тоже замираю и даже дышу медленно.
- Врачи разговаривают приглушенным голосом, даже приборы и те пищат как-то вполсилы. А мне так хотелось заорать, - она робко улыбается, будто извиняется за свою реакцию, а я чувствую непреодолимое желание ее обнять, прижать к себе, погладить по голове и сказать, что все это уже позади.
Странный порыв… Я напоминаю себе не делать резких движений - не хочу спугнуть ее откровенность.
Продолжая, Лия не смотрит в мою сторону, она как будто разговаривает не со мной, а с пустотой. Ни с кем. Просто выговаривается в воздух.
- Мне хотелось топать ногами и кричать. Кричать так, чтобы полопались бутылки с лекарствами. И эти провода… Эти длинные трубки, как змеи, которые, мне казалось, высасывают жизнь из моей мамочки. Хотя они, наоборот, поддерживали ее в ней. Но мне каждый день, каждый раз, когда я их видела, до зуда в пальцах рук хотелось их повыдергивать из маминого носа… Я с трудом себя останавливала.