- Мам, я не хочу сегодня туда, - жалобно проныл Глеб, - можно я лучше с мечом потренируюсь?
- Плох тот князь, который мечом махать научится, а писалом (8) водить – нет.
- Я никогда не видел, чтобы папа писал!
- Это не значит, что он не умеет! Если ты не видел, как он тебя делал, что же, нет тебя что ли?
Глеб крепко задумался, озадаченный головоломкой матери. Подумав, он глубокомысленно полюбопытствовал:
- Мам, а меня делать он тоже учился?
- Нет, он на тебе учился делать братьев, - Киликия остановилась и постучала в деревянную монастырскую дверь. – Всё, пришли.
- Значит, Ромку он лучше сделал? – продолжал кумекать старший.
- Возможно, - многозначительно протянула женщина.
- А Давыдку ещё лучше?!
- Может быть.
- А Олежка лучше нас всех?!
- А ты сегодня напиши четыре строчки, и потом мне скажешь, есть между ними разница или все одинаковые выходят.
Детская логика не позволяла вставить в ряд сестру, Глебу казалось, что если сыновей делал папа, то Вышеславу мастерила исключительно мама. Дверь открылась, и на пороге появился монах в чёрном. Несмотря на то, что он улыбнулся мальчишкам, Роман расплакался – ему никогда не нравились тёмные одежды монахов.
- Ну, тише, тише, - погладила его по голове Киликия, поцеловала в щёку и передала на поруку монахам обоих сыновей. Когда дверь закрылась, она перекрестила её со вздохом: - Ох, терпения вам, святые братья!
Обратно, отзанимавшись, они приводили их сами. Иногда по пути из собора захватывали племянников Всеволод или Анастасия. Их торжественная процессия медленно и церемонно передвигалась то на службу, то с неё. Киликия провела рукой по лбу – было душно и солнце припекало. Утром Святослав ушёл, потешаясь над бурчанием жены, начавшей ополаскиваться прямо в комнате, в тазу. Это было неудобно, и она уже тосковала по реке и утерянной утренней свободе. Скорее бы уехали полочане!
Точно на зов её мыслей, не успела она отойти от Святой Софии и пары шагов, словно из ниоткуда, рядом появился Всеслав Брячиславович.
- Я бы на его месте тоже заплакал, - сказал он.
- О чём ты? – не останавливаясь, едва сбавив из приличия шаг, не повела и глазом Киликия.
- О твоём сыне. Мальчике. Эти ваши монахи такие мрачные… Евнухи, монахи – что ещё придумывают христиане, чтобы не допустить мужчину к женщине?
Гречанка невольно засмеялась. Замечание Всеслава было удивительно метким.
- Нет-нет, евнухов придумали не христиане.
- Хорошо, но они всё равно создают что-то ужасное! Этот их основной бог, которого вы вешаете на шею – мертвец на кресте! Вы убили его и вечно стоите на коленях, бьёте поклоны, словно извиняясь за это… нельзя ли его как-то снять с креста? Он же бог, он должен продолжать жить дальше, иначе какой смысл поклоняться тому, кто умер?
- Его сняли, не волнуйся, и он вознесся на Небеса, чтобы жить вечно.
- Почему же вы продолжаете изображать его мёртвым? – непонимающе остановился Всеслав, и Киликия вынужденно остановилась тоже.
- Это напоминание о его жертве. Которую он принёс ради спасения всех нас.
- И от чего же он нас спас? – Всеслав кивнул ей за спину, в сторону монастыря: - От любви и радости?
Она приготовилась объяснять дальше, но что-то её остановило. Не то показавшийся насмешливым взгляд, не то усталость от жары, не то понимание, что если её снова увидит в этой компании Святослав, он будет сильно недоволен. И Киликия отмахнулась:
- Не вникай, христианство не так-то просто понять, а для начала надо захотеть поверить. В тебе желания нет, - она зашагала дальше, но Всеслав пошёл рядом.
- Во мне множество желаний, поверь мне, - они быстро дошли до Софийских ворот, у которых прозвучала его фраза. Киликия поняла, что он подразумевал, она не была наивной девицей на выданье. Посерьёзнев и нахмурив чёрные брови, она сказала ему в лицо:
- Дальше тебе нельзя, прости.
- Ты очень красива, княгиня.
- Точно так же, как и твоя княгиня. Твоя жена, - с ухмылкой напомнила женщина.
- Я сохранил веру предков. У меня может быть несколько жён.
- А у нас, христиан, всякой твари по паре.
- И вам не надоедают ваши пары?
- Мне пора, князь, а такие разговоры лучше веди со Святославом, мой муж умнее меня, и ответит лучше, - она уже развернулась, чтобы уйти, но Всеслав окликнул:
- Киликия! Я слышал, что Вячеслав никак не поправляется…
Она обернулась, пока не уходя.
- Да, нога его пострадала сильно. Мы беспокоимся о его жизни.
- Нейола, моя княгиня, умеет исцелять. Можно ли ей будет навестить его?
- Княгиня, умеющая лечить? – удивилась Киликия. – Я слышала, что она с тобою на всех пирах, и правит в Полоцке с тобою? У вас такое дозволено женщинам?
- Боги женщинам не запрещают ничего, что позволено мужчинам. Женщины – наши матери, им можно лишь поклоняться.
Княгине понравились эти слова, они прозвучали нужными нотами на струнах её души. Вот уже девять лет она только и слышит «нельзя», «не позволено», «не красиво», «непристойно». Стой, замри, молчи, не дыши, не смотри, не думай. Только с детьми и Святославом и можно выдохнуть, у себя дома, дышать полной грудью. Неужели же в этих землях руссов есть хоть один уголок, где не крадут у женщин свободу? Киликия не сказала бы, что в Византии было намного лучше, она точно так же, как здесь под крылом мужа, жила там под крылом отца, и потому держалась подальше от требований и указов общества, в маленьком мирке за оградой и садом, на берегу бухты Золотой рог. Но там она была дочкой торговца, никому не интересной, незначительной, а тут стала княгиней! И получила на свою беду тьму обязанностей, будучи постоянно на виду.
- Так, Нейоле можно будет прийти? – повторил вопрос Всеслав.
- Я не решаю этого, - произнесла Киликия, чувствуя на языке горечь признания очередного бессилия. Нейола – язычница, и все бояре во главе с Всеволодом возмутятся даже мысли о том, чтобы она лечила Вячеслава. А будь её, Киликии, воля, пусть полоцкая княгиня будет хоть самим Дьяволом, лишь бы спасла деверя.
- Нейола исцелит его. Я уверен, - сказал Всеслав и, видя нетерпение Киликии, стремившейся уйти, простился сам, пойдя прочь от Софийских ворот.