- Но почему ехать должен обязательно ты? Всюду ты! Вас пятеро, в конце концов!
- Тмутаракань я себе взял, по праву Черниговского князя. Стрый Мстислав владел всем этим. А коли взялся, мне и отвечать за всё.
- Как я без тебя проживу целую зиму? Эти недели были самой долгой разлукой с тех пор, как ты назвал меня своею. А ты хочешь заставить меня мучиться ещё больше?
- Да разве же сам я оставляю тебя с лёгким сердцем? Обо мне ты не переживай. Себя береги, - он положил ладонь на её живот, - вас обоих береги. А я Глеба хочу с собой захватить, пускай привыкает к княжьей доле, учится…
- Да ты что?! Ему всего восемь вёсен!
- Пора выходить из детства и из-под материнского подола. У тебя хлопот и без него наберётся, а вернусь – ты уже с пятым сыном будешь.
- Дай Бог, - улыбнулась Киликия, пытаясь заранее примириться с разлукой. Никогда ещё грядущая зима не казалась ей такой безнадёжно холодной и недружелюбной.
Примечания:
[1] Родина цитрусовых – Азия, первая разновидность, попавшая в Европу, был цитрон, а об апельсинах, лимонах и мандаринах не имели представления вплоть до XII века, когда первые лимоны стали попадать в арабские страны. На Русь лимон и апельсин впервые попали не раньше XVII века
[2] На Руси византийцев называли греками, сами же византийцы называли себя ромеями, считая себя наследниками Римской империи – римлянами. Ромеями (румеями) их так же называли соседи восточнее от Византии: персы, арабы и др. Греки же – латинское название, так называли их в Европе, которая считала как раз себя истинной наследницей Рима. Из этого можно сделать вывод, что на Древней Руси было весьма значительное и недооценённое исторически влияние со стороны Европы, раз несмотря на прямые связи, дипломатические и экономические отношения, принятие христианства и культуры от Византии, на Руси всё равно приняли латинское название, а не византийское
[3] Уд – то же самое, что «член», но вообще имело и общее значение любого конца тела: рук или ног
Глава двадцатая. «От дома»
Как ни тяжело было Святославу покидать жену и семью, а необходимость тянула в путь. Но на этот раз он брал с собой первенца, Глеба, и это было хоть какое-то утешение. Киликия теперь отпускала с вдвойне тяжёлым сердцем, ведь так надолго ни от кого из своих детей она ещё не отлучалась! Княгиня не спорила, зная, что сын растёт и не вырастет настоящим мужчиной, если держать его при себе и беречь от всего. Доверяя мужу, она благословила их и могла лишь ждать возвращения.
Погрузившись с дружиной на струги, они сплавились по Десне к Днепру, и по нему достигли Киева. У пристани творилось светопреставление – гурьба народу, торговцев и покупателей, заморских купцов и воинов, церковников и ремесленников толпилось у готовившихся к отплытию суден. Направляющиеся в Византию были последними до весны, и на зиму киевские порт и торг значительно поутихнут. Святослав, проходясь меж галдящих отоваривающихся и сбывающих свои товары, приглядел красивые паволоки[1], приобрёл две сажени, купил резную шкатулку, украшенную рыбьими зубами[2], пряностей восточных, заплатил местным продавцам, чтоб отвезли в Чернигов к княгине. По сходням на греческие корабли вели связанную полонённую чудь и других рабов – свидетельство состоявшегося удачного похода. Они станут слугами ромейских аристократов, превратятся в евнухов или наложниц, и никогда уже не вернутся обратно.
Поднявшись в детинец, князь отправил Глеба с Перенегом отдохнуть с дороги, а сам пошёл к старшему брату, но не застал того в хоромах. За столом, взвешивая дирхемы[3], сидел Ефрем. Казначей, увидев кто явился, поднялся и поклонился в пояс.
- Где Изяслав? – отмёл долгие приветствия Святослав. Он от проезжих купцов ещё в Чернигове получил весть, что каган вернулся из Новгорода, так что должен был быть тут.
- Изяслав Ярославич ушёл к Копыреву концу, там медведя дрессированного показывают и плясуны какие-то свои забавы.
- Вот как… А великая княгиня где?
- В церкви, должно быть, служба же идёт.
Святослав кивнул и отправился в храм. К развлечениям брата присоединяться желания не было, да и гадать нечего – наверняка где-то там, с ним, боярин Коснячко, его дочь, и другие люди, смущавшие представление Святослава о том, кто должен окружать кагана, с кем он должен советоваться.
Поднявшись на хоры, он нашёл Гертруду, окружённую своими нарочитыми. Была среди них и тщеславная красавица Красмира, хотя и мечтавшая сама заделаться княгиней, и понимающая, что женатый князь её таковою уже не сделает, а всё же влюбленная глубоко в черниговского Ярославича. Девицы и их матери поклонились появившемуся князю, а повернувшейся к нему Гертруде он поклонился сам.