– Нет! – гневно воскликнул писец и грохнул пухлым кулачком по липкому от вина столу. – Все это вранье. Харибда на месте. Только затаилась. Она хитрая тварь, стоит кому-то подойти ближе, и она тут же пожрет весь корабль. Уж лучше пожертвовать тремя, чем всем кораблем. Наш путь пролегает рядом с любимой Сциллой. Это наш единственный путь. И другого не будет.
– Наша любимая Сцилла, – зашелестело в таверне.
– Вы ее любите? – изумился Перикл.
– Еще Гомер указал нам путь возле этой скалы, – напомнил писец. – Единственный путь.
– Кровь, пролитая Сциллой, красит море…
Виноцветное море мое, – пропела Сирена.
Кормчий поднялся, накинул на плечи хламиду и направился к выходу. В руке, как обычно, нес он фонарь.
Пройдя половину пути до дома, остановился и стал ждать, поставив фонарь на выступ в скале. Не удивился, когда услышал шаги.
Перикл запыхался, нагоняя.
– Я не понял, за что они любят Сциллу?
– Как за что? Глупый вопрос. За пролитую кровь и перемолотые кости. За то, что она никому не позволяет безнаказанно проплыть мимо своей скалы.
– Но ты мне веришь: Харибды нет! – Перикл сжал кулаки.
– Я верю. Но моя вера в данном случае не имеет значения.
– Неужели пойдешь опять мимо Сциллы? – опешил Перикл.
– Конечно.
– Но она будет жрать людей. Опять!
– Будет, – кивнул Кормчий. – Ведь ты ее не убил.
– Я?! – Перикл задохнулся от возмущения. – Да как… Как я должен был ее убить, скажи! Шесть голов одним коротким мечом. Я не могу.
Кормчий пожал плечами и пошел к дому.
8
Сирена в то утро пела что-то радостное. Немного фальшивила – с Сиренами это случается.
Пассажиры грузились на борт в радостном настроении.
Одно смущало Кормчего – противный запах. Как будто на борту сдохла какая-то тварь и теперь гнила, отравляя воздух. Гребцы обыскали весь корабль, но ничего не нашли.
Гиган, негоциант, пустившийся в путь с грузом и семью (зачем семь-то?) телохранителями, велел одному из них разлить на корме розовое масло, чтобы отбить запах. Теперь Кормчий задыхался от приторной смеси гнили и духов.
Одна радость: едва они вышли из гавани, легкий ветерок подул им как раз в корму и унес мерзостный запах.
Циклоп запоздало швырнул вслед кораблю камень. Потом еще один. И еще. Говорят, он не просто так швыряет камни, он ставит быки для огромного моста. Так что рифы – это никакие не рифы, это опоры. Просто за суетностью дней не все различают грядущее. Когда-нибудь мост построят, и не будет надобности плавать по опасному морю.
Руки привычно держали кормовые весла.
– Куда ты правишь? – спросил вдруг один из путников у правого борта, немолодой, бородатый, в засаленной тунике. По виду ремесленник, скорее всего, гончар. – Мы же опять идем к скале Сциллы. А говорили…
– Конечно, – отозвался Кормчий. – Это наш путь.
– Но ведь Харибды нет, – запротестовал гончар, но его тут же кто-то пихнул кулаком в спину.
– Любимая Сцилла, – сказал Гиган.
– Любимая Сцилла, – дружно рявкнули телохранители.
А вот и серая скала. Привычная, почти родная. Корабль сам к ней стремился.
– Течение здесь такое, всегда несет корабль к скале. Противиться – себе дороже, – сказал Кормчий. – В обход нельзя. Гребцы утомятся, запросят больше платы, рейс будет длиннее, масло прогоркнет, заплесневеет зерно. Воды на всех не хватит.
Скала медленно проплывала по правому борту. Сцилла все не появлялась. Кормчий заметил на скалах человеческую голову, еще облепленную кожей, но уже без глаз. Неужели в этот раз будет, как в тот – в одну сторону проходи беспрепятственно, обратно – подавай двойную дань. Что же получается? Раньше платили дань крови все, теперь только те, кто возвращается в гавань?
Кормчий задумался и не сразу ощутил жаркое дыхание за спиной. Он успел оглянуться и увидеть разинутую пасть с длинным серым языком и желтыми острыми зубами. Его обдало смрадом.
«Сцилла обожает запах розового масла», – всплыла неведомо откуда фраза.
Последнее, что увидел Кормчий, это блеск морской глади на солнце, когда его тело вознеслось высоко над палубой. Последнее, что услышал, это голос Гигана:
– Хватайте весло! Скорее! Или врежемся в скалу.
У корабля появился новый кормчий.
– Почему ты не убил ее… – прошептал Кормчий, и изо рта его хлынула кровь.
Руки сделали последнее движение – как будто он выхватывал меч из ножен.